ДЕТСТВО НА ВОЛГЕ

Родился я в большом селе Решма что стоит на высоком живописном правом берегу Волги, недалеко от города Кинешмы. Много повидала на своем веку Решма. Мои предки видели, как в прошлом столетии мимо проплывали старинные волжские суда: челны и струги, тяжело тащили ватаги бурлаков расшивы, по течению реки плыли беляны, груженые лесом. Затем появились пароходы. Вот что поведала мне, еще совсем маленькому, моя бабушка о том, как встречали в Решме первый пароход. Рассказ этот я запомнил хорошо.

На берегу собралось много народа от мала до велика, несли иконы, никакого страха никто не испытывал при виде приближающегося с дымящей трубой, шумящими колесами и паровой машиной парохода. Отслужили молебен. Люди не расходились и еще долго провожали взглядами удаляющееся судно, понимая, что над Волгой занимается заря новой жизни. По малости лет свою жизнь в Решме я не помню совсем.

Бабушка, Занарихина Мария Васильевна, уроженка волжского города Пучеж, имела в Решме большой двухэтажный деревянный дом. в котором я и родился. В лавке при нем она торговала самыми разнообразными и необходимыми для односельчан товарами, за которыми приходилось порой ездить ох как далеко. Следует сказать, что бабушка была очень деловитая, умная и смелая женщина, совсем как у Н. Л. Некрасова:

В беде — не сробеет — спасет:

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!

Бабушка рано овдовела и всем хозяйством управляла сама. Она рассказала мне, как во время гражданской войны, когда в стране царили разруха и голод, снарядила в дорогу большую лодку-завозню, наняла четырех мужиков покрепче, и они впятером отправились вниз по матушке Волге в Саратов за пшеничной мукой. Путь не близкий, более тысячи километров в один конец и небезопасный, так как шла война, кое-где с берегов постреливали и иногда в лодке находили винтовочные пули. Чтобы сохранить силу мужицкую (шли на веслах), лодку иногда приходилось причаливать к последней барже попутного каравана. Тут бабушка садилась на корму, бралась за руль и управляла лодкой, не доверяя эту операцию никому. Мужики не возражали и молча исполняли все се команды.

Обычно причаливание обходилось без происшествий. Обратно, но уже груженая мукой, лодка возвращалась тем же путем против течения реки и надо было чаще приставать к караванам, чтобы поскорей добраться до Решмы. Снова она за рулем, руководит этой опаснейшей операцией. И только когда из-за последнего перед Решмой мыса показывалась колокольня монастыря Макарьева пустошь, все облегченно вздыхали, понимая, что их тяжелому странствию близится конец.

В самом начале 30-х годов бабушка была репрессирована и сослана и Архангельскую губернию, в результате чего мы лишились родительского крова. Через некоторое время отец мой Бардин Павел Васильевич и мать Анастасия Игнатьевна перебрались в Кинешму, сняв в частном доме на окраине города квартиру.

Кинешма - город старинный, известен еще с XV века. Его жи­тели принимали активное участие в борьбе с польскими интервентами, организовав в 1612 г. ополчение, о чем свидетельствует часовенка в центре города на базарной площади. Тут же стоят красивые торговые ряды, выложенные из темно-красного кирпича. От центра города расходятся улицы с двух трехэтажными каменными и полукаменными особняками. На верху откоса над Волгой бульвар с вековыми деревьями, фонтаном. В центре фонтана бронзовой мальчик держит темно-зеленую севрюгу, изо рта которой бьется струя воды. Вокруг цветы и все это огорожено столбиками с провисшими между ними цепями, такими же, которые ограждали и бульвар. Внизу - грузовые и пассажирские пристани, чуть ниже гавань с деревянным мостом через нее. Над всем этим возвышается колокольня Кинешемского собора. Это самое высокое сооружение в городе. Оно видно с реки за много километров. Однажды, когда после посещения собора мы с тетушкой зашли на бульвар, там как раз снимали кинофильм «Бесприданница» по А. Н. Островскому. Шла съемка заключительной сцены, когда смертельно раненая Лариса умирает, держась за цепи. Много раз режиссер просил актрису повторить эту сцену: то солнце скроется, то она что-то не так сделает. Помнится, как актриса в перерывах между съемками в изнеможении плакала и отказывалась сниматься. Каждый раз, когда смотрю эти кадры по телевидению, вспоминаю свои детские годы, этот бульвар, фонтан с цепями, которого давным-давно нет.

Отец работал тогда капитаном пассажирского парохода скорой линии «Гражданка», ходившего рейсом от Нижнею Новгорода до Рыбинска. В Кинешме по расписанию пароход стоял всего один час. От нашего нового жилища до пристани не близко, километра три. Автобусы тогда еще не ходили и добираться до причалов приходилось только своим ходом, то есть пешком. Мне тогда исполнилось три года и дорога доставляла для меня большие трудности.

Услышав знакомый гудок парохода, показавшегося из-за дальнего мыса, две девчонки, постарше меня лет на шесть (одна - моя сестра Татьяна, а другая - дочка хозяев дома Лидия) быстренько делали из своих ручонок перекрестие, я садился на него, обхватывал их тоненькие шеи, и мы мчались что было сил к пароходу. Обычно успевали, но бывало, что и опаздывали, вызывая беспокойство родителей. Иногда приходили на пристань пораньше, до прибытия парохода, где и ожидали его.

Попав на кинешимскую пристань особенно и те далекие годы, попадаешь в совершенно иной мир. На борту, обращенному к городу, шумно, но стоит выйти на другой борт как тебя тут же охватывает какая-то удивительная тишина и покой, нарушаемые иногда лишь гудками пароходов, плеском волн да криком чаек. Перед глазами простор волжской воды до самого противоположного берега с хвойным лесом. Кстати сказать, вода в Волге, в отличие от других рек имеет свой удивительно приятный запах. Мне приходилось плавать на пароходах по Москве-реке, Оке, Каме, Белой, но запах волы у этих рек совсем иной. На пристани пахнет смолой и паклей, чем конопатят ее деревянный корпус. Из багажного отделения разносится дух свежей рогожи грузовых кулей, яблок, сургуча. А сама пристань — настоящее произведение деревянного зодчества с колоннами, фронтонами, балконами и шпилем для флага. Когда пристает пароход, пристань оживает. Звучат причальные команды, появляется много пассажиров, идущих с парохода, слышны громкие предупредительные окрики матросов: «Поберегись!» с тяжелым багажом за спиной. Затем объявляется посадка. Уйдет пароход — и вновь тишина.

Иногда отец и мать брали меня вместе с собой и плавание. Так что я с самого раннего детства познал Волгу от Рыбинская до Нижнего, а потом и до Астрахани, и мои воспоминания связаны не только с жизнью на берегу, но и на пароходах.

Совсем не помню своего первого плавания на «Гражданке», но вот один случай из того далекого детства мне запомнился. На нижней палубе парохода, кроме пассажирских мест третьего и четвертого классов, оставались еще места для багажа и других грузов. Однажды, гуляя по палубе, я обнаружил аккуратно сложенные ящики с золотистым репчатым луком, аппетитно выглядывающим через щели между планками. Меня это очень заинтересовало. Пройдясь несколько раз вдоль ящиков, я заметил, что одна из палок плохо прибита и луковицу можно легко достать. Подойдя поближе и оглядевшись, я уже тогда понимал, что совершаю неблаговидный поступок, быстро взял луковицу, сунул ее в карман и отправился, как ни в чем не бывало, гулять дальше по палубе. А людей кругом много (и пассажиры. и матросы парохода), но я шагал уверенный, что никто ничего не заметил. Поднялся на среднюю палубу, где находилась капитанская каюта, вошел. За столом сидели отец с матерью. Я достал луковицу и торжественно положил ее на стол, полагая, что сделал полезное дело. Отец спросил: «Откуда это?». Я ответил. Тогда он встал, взял меня за руку, в другую положил злополучную луковицу и мы отправились вниз. Он строго потребовал найти тот самый ящик и положить ее на свое место. Этот урок запал в моей памяти на всю жизнь.

Родители мои, особенно отец. редко бывали дома. Он приезжал только на месяц зимой в отпуск остальное время оставаясь в затоне. Мать находилась с нами подольше, в основном же она была рядом с мужем-капитаном, взяв на себя все заботы по созданию бытовых условий. Когда родителей дома не было, за мною и моей сестрой присматривала сестра отца - тетя Лиза. очень добрая, одинокая женщина, имевшая свой дом в Решме, а работавшая в багажном отделении кинешемской пассажирской пристани.

В одну из навигаций расписание движения судов скорой линии было составлено так, что пароход «Гражданка» приходил в Кинешму, ночью, двигаясь вверх по Волге. Меня ночью на пароход не брали и, если тетя Лиза дежурила в это время на пристани, то я оставался либо у хозяев дома, либо у соседей в семье рыбаков.

Помню хорошо один случай, как проснулся рано утром от топанья и громких голосов. Рыбаки не знали, что в доме маленький гость, а хозяйка - их мать не успела предупредить. Один из них загляну в комнату, где я находился и, увидев, что гость и не спит вовсе, сказал: «Вова. вставай быстрей, коль не спишь, пойдем в сарай, я покажу наш улов». Встал, оделся и мы пошли через двор по мокрой от утренней росы траве. Дверь сарая открыта и, переступив порог, я оказался в полумраке. Рыбак осторожно подвел меня к какой-то шевелящейся куче. Попривыкнув к потемкам, глаза разглядели огромные полосы хищников: щук, судаков, сомов, открывающих зубастые пасти и, как показалось, пытающихся меня съесть. И тогда в сарае раздался мой оглушительный рев. Рыбак быстренько подхватил меня на руки и отнес в горницу, залитую лучами восходящего солнца, где я и успокоился.

Через несколько лет вернулась из ссылки бабушка, реабилитированная уже после смерти из-за отсутствия состава преступления. Поглядела она на наше житье-бытье и сочла его недостойным для семьи капитана. У отца с матушкой не было возможности заниматься жилищными проблемами. Энергичная бабушка, хорошо это понимая, сама взялась за устройство нашей жизни и вскоре ее усилия увенчались успехом. Совсем недалеко от того места, где мы жили, продавали недорого пустую половину большого дома с огородом. После покупки и капитальных работ, связанных с постройкой русской печи, настилкой полов, установкой перегородок, разделяющих внутреннее помещение на отдельные комнаты, кухню и общей окраской, новое жилище приняло своих хозяев.

Следует сказать, что дом этот, как и все окружающие его частные дома, не имел удобств (ни водопровода, ни центрального отопления, туалет — холодный во дворе). Позже появилось электричество и радио. Хорошо помню как проводили все это в дом, радости много было. Наша семья прожила в этом доме более сорока лет. пока он не попал под снос в результате надвинувшихся строек нового жилого массива города.

С возвращением бабушки из ссылки вся забота о нашем с сестрой воспитанием легла на ее плечи. Она глубоко веровала в Бога и говорила, что за веру христианскую готова отдать, если потребуется, жизнь свою. Регулярно ходила в церковь, а в доме перед образами день и ночь горела лампадка. Она и меня с раннего детства приучила уважение к вере. Помню, как на Пасху ходили мы с ней вдвоем с горящими свечами в руках в полночь вокруг ближнего колодца Крестным ходом.

Как я уже писал, отец бывал дома один месяц в году зимой, и тогда для меня наступало счастливое время. Он большой любитель природы, обладал удивительным талантом сочинять и рассказывать тут же интереснейшие сказки о лесных зверях и зверушках, птицах, деревьях и грибах, растущих под ними. И все они в его сказках оживали, попадали в различные забавные или сложные ситуации и всегда благополучно выходили из них, вызывая восторг слушателя. Когда я уже научился читать, мне ни разу не встречались подобные сказки. Вот. если бы все их в свое время взять да записать, а потом издать! Сколько радости доставило бы детям прочитанное.

Однажды отцу, да и всем нам, повезло. Ему удалось уговорить начальника Волжского пароходства перевести его с «Гражданки» также капитаном на грузовой пароход «Бирюза», зимовавший в кинешемской гавани. Пароход этот, построенный на американский манер, выглядел необычно - с колесами сзади. Таким образом, отец всю позднюю осень, зиму и раннюю весну в этот раз оказался дома. Я тогда уже подрос и мог ходить на большие расстояния.

Отец еще с детства любил лес. В этот год, когда «Бирюза» встала на зимовку, выдался необычайно теплый ноябрь после снегопада в начале месяца. Заморозков не было. Снег быстро растаял и отец как-то предложил мне прогуляться по ближнему лесу и поискать грибы. Одевшись по погоде, с рассветом отправились в путь. Тишиной встретил нас лес: ни птичьих голосов, ни шелеста листвы. Березы и осины голые и только ели стоят как ни в чем не бывало в своем зеленом убранстве. Под ногами прелая черная листва. И тут нам почудился грибной запах. Отец насторожился и направился в ближайший березняк с редко стоящими друг от друга березами, между которыми проглядывали участки, покрытые высокой узколистной высохшей травой. Взяв палку, он осторожно начал раздвигать густую трапу и тут я услышал его радостный воз­глас. Подошел поближе и увидел в траве коренастого красавца-белого с бледно-коричневой шляпкой. Отец нашел еще несколько штук. Мне тоже повезло. Дома, увидев нашу добычу, все ахнули - в ноябре и вдруг такое чудо. А дело. видимо, заключалось в том, что обильно выпавший, а потом, под влиянием тепла, растаявший снег увлажнил почву, оживил грибницу и та дала свои драгоценные всходы.

Настала зима с сильными морозами. Отцу приходилось ежедневно бывать в гавани и следить за околкой льда вокруг корпуса парохода, чтобы его не раздавило. Когда морозы ослабевали, он брал меня с собой в гавань и я видел, как рабочие пешнями рубили лед, отчего он разлетался мелкими кусочками во все стороны, сверкая в солнечных лучах.

Надо сказать, что рос я не очень здоровым ребенком, переболев всем, чем только можно болеть маленьким детям. Бывали и критические моменты, очень волнующие моих родителей. Все казалось бы. обошлось, но вот перед самой войной я почувствовал вдруг сильнейшие, доводящие до крика, боли в позвоночнике, поднялась температура и меня на тарантасе отвезли в центральную кинешемскую больницу в детское отделение. Мать приходила ко мне почти ежедневно. К счастью, опытные врачи разобрались в болезни, назначили верный курс лечения и ровно через месяц выписали.

Помню как за мной в больницу пришел отец прибыв в отпуск перед самым Новым голом. Одел меня потеплей, посадил в плетеные санки и мы быстро направились домой. А дома меня ждали два сюрприза: в углу большой комнаты стояла наряженная красавица-елка. а в корзинке под ней я увидел маленького щенка. Его вынули из корзинки и он пошел ко мне по крашенному полу, ноги его разъезжались. Я был счастлив. Тут же назвал его Артошкой, вспомнив прочитанный отцом рассказ А. И. Куприна «Белый пудель». Через некоторое время из этого щенка вырос умнейший пес с мордой и голосом, похожими на овчарку, а ростом с таксу. Жил он с нами лет 15.

Детские годы бежали быстро... Вот и настала пора идти в школу. Добрая учительница встретила своих первоклашек. Началась трудовая жизнь.

Школа стояла в березовой роще недалеко от Волги на высоком берегу и из окон был виден небольшой участок реки, по которому иногда проплывали пароходы. Весной мы ходили всем классом на берег, чтобы с крутого откоса полюбоваться удивительным зрелищем — ледоходом. Во время сплошного ледохода поражаешься мощью его движения. Непрерывно без начала и конца проплывает огромная масса льда.

Порой можно наблюдать и такие картины: вот плывет на огромной льдине подъемный кран, на другой — поленица дров, оставленных без присмотра нерадивыми хозяевами. А один раз мы видели, как на льдине плыла корова, тоскливо мыча, предчувствуя свою гибель. Вес это скрывалось за дальним мысом. Особенно красив ледоход перед своим завершением. Мимо величаво проплы­вают отдельные белые льдины с причудливыми очертаниями в воде, отражающей зеленый фон хвойного леса противоположного берега.

В середине 30-х годов отца перевели капитаном на большой транзитный грузо-пассажирский пароход «Горьковская коммуна». ходивший тогда рейсом Горький— Астрахань. Заработок на судах этой линии был значительно выше, чем на «Гражданке», и это имело большое значение, так как отец являлся единственным кормильцем семьи, состоявшей из пяти человек. А жить приходилось на два дома: дом в Кинешме, летом - пароход или квартира, зимой — в затоне. Все это требовало дополнительных затрат. Теперь, чтобы попасть в Горький, нам с матушкой приходилось из Кинешмы добираться на другом пароходе. Несколько позже суда грузопассажирской линии стали ходить от Ярославля до Астрахани через Кинешму.

В Горьком такие пароходы разгружали обычно у Сибирских причалов, находящихся на стрелке, образованной слиянием Волги и Оки. Выше причалов - волжский перекат с очень быстрым те­чением. Поэтому пристающим пароходам требовалось надежное крепление всеми имеющимися на судах причальными средствами. Спускали оба носовых якоря. А течение такое, что грузопассажирское судно с широким корпусом постоянно находилось в напряже­нии. Все спасти и якорные цепи натянуты словно струны - ударь, зазвенят, а в теснине между кор­пусом и причальной стенкой с шумом проносится поток воды.

Как-то, проходя по грузовой палубе, я случайно зашел на нос парохода и увидел такую картину. Канат, небрежно намотанный на кнехт, понемногу начал травить, то есть ослаблять свое крепление. Сообразив к чему это может привести, я стрелой бросился на палубу, нашел боцмана, рассказал о том. что увидел. Захватив вахтенного матроса, мы поспешили на нос. Они вдвоем быстро и надежно закрепили канат на кнехте, В итоге я получил первую в жизни благодарность от боцмана за спасение судна от аварии. Ведь если бы канат отравился, вся нагрузка легла бы на якоря. Не удержи он пароход, оборвались бы средние и кормовые чалки и тогда уже не миновать беды — столкновения с судами, стоящими сзади. А было мне тогда всего восемь лет. Успокоившись, поднялся на верхнюю палубу, откуда для глаз открывается широчайший простор: скрывающийся из вида левый луговой берег Волги, наверху чистое небо, а за кормой вдали, сквозь легкую дымку, виднеются очертания красоты-города с темно-красными башнями и стенами древнего кремля по крутым склонам высоченных зеленых холмов, с краси­выми старинными зданиями, обрамляющими верхнюю часть города. Внизу - пассажирские и грузовые пристани со стоящими пароходами. Изредка слышны привальные и отвальные свистки. На нижней палубе нашего парохода идет своя работа по выгрузке и погрузке судна- Для приема груза с правого борта пришвартована баржа.

Мое внимание привлекла лег­кая прогулочная лодка с двумя солдатами. Они. скинув ремни. гребли изо всех сил, с трудом преодолевая быстрое течение Волги. Однако силы. видимо, были на исходе, и они решили прибиться к нашей барже. Сделав это, сидя в лодке, руками начали отталки­ваться, держась за борт биржи, продолжая таким образом двигаться против течения. Но вот в один из моментов оба солдата вдруг поднялись, видимо по договоренности, встали на борт лодки, чтобы лете было отталкиваться. Это была роковая ошибка: лодка, не выдержав бортовой нагрузки, перевернулась, их быстро вынесло на стремнину, а лодку затащило течением за корму баржи где она встала в речной круговерти «на попа». И вот я один, кругом никого нет, вижу страшную картину: один солдат тонет, другой еще плывет, и течение стремительно уносит их от парохода. Взялся было за спасательный круг, да куда там - разве перебросить мальчишке тяжелый круг через баржу. Закричал о случившемся на берег. Оттуда отчалила лодка. Первый солдат, видимо не умеющий плавать, попал к тому же в водяной водоворот и от него стали видны то рука, то нога, а затем все исчезло в речной пучине. Солдат утонул у меня на глазах. Второго удалось спасти. На душе стало очень тяжело.

После грузовых Сибирских причалов пароход подошел к городской пристани, взял на борт пассажиров и отправился своим рейсом вниз по Волге до Астрахани.

В Саратове жили наши дальние родственники и земляки по Решме: дядя Саша, тетя Нюра Курдяевы и их дети, Евгения и Владимир. Однажды по общему согласию меня с Евгенией «обменяли» (она поехала на пароходе до Астрахани и обратно до Саратова, а я остался на это время в гостях у своих родственников). На другой же день мы с тетей Нюрой отправились на дачу, расположенную в зеленой дубовой роше, в которой росли хорошие грибы. Недалеко от дачи - озеро с лодочной станицей, на площадке — аттракционы разные. Но уже к вечеру я затосковал. Утром следующего дня отправились в лес за грибами, но ни сбор грибов, ни катание на лодке, ни качели - ничто не могло заинтересовать меня. Тетя ну просто измучилась за те восемь дней, пока не пришел пароход. Я не находил себе места и считал дни, проведенные на даче. Зато в лень прибытия парохода меня было просто не узнать. Тетя Нюра облегченно вздохнула.

Незадолго до войны отца перевели на самый крупный грузопассажирский пароход «Серго Орджоникидзе» и больше всего воспоминаний у меня связано именно с ним. К тому времени я уже неплохо разбирался в азах «Правил плавания» — знал назначение различных гудков, отмашек, якорей, чалок, кнехтов, кранцев и бакенов. По трубам с красными или голубыми полосами мог без труда определить к какой линии пароход относится (скорой, почтовой или грузопассажирской).

Однажды «Серго» стоял под погрузкой в городе Энгельсе. что напротив Саратова, а мы с матушкой остались погостить у наших родственников до возвращения парохода в Саратов. Однако «Серго» запаздывал, надвигалась ночь и дядя Саша предложил переправить нас через Волгу в Энгельс на своей лодке. Мать согласилась, о чем потом очень сожалела. Спутились в полумраке к берегу, дядя нашел лодку, отвязал, посадил нас, оттолкнулся от берега и мы поплыли. У нашей лодки нет никаких опознавательных огней (ни бортовых, ни мачтового), то есть нас не видно, слились с черной ночной водой. А мы видим все и это нас настолько многочисленно своими разноцветными огнями движущихся сверху и снизу судов, что с лодки в темноте не разберешь, каково же расстояние до каждого судна. В результате чуть не попали под удар самоходки, едва успев проскочить перед самым ее носом. Дядя Саша бросил весла, снял кепку и вытер ею пот со лба, а мы с матушкой в оцепенении от только что пережитого страха молчали. Рисковали? Конечно. Переплыли Волгу. В потемках запутались в протоках между островами и с большим трудом добрались до «Серго». Отец не ожидал нашего появления и был крайне удивлен. Дядю Сашу обратно не отпустил, заставил переночевать в свободной каюте. Утром, когда уже рассвело, дядя отправился в обратный путь на своей лодке, а мы прибыли в Саратов.

Астрахань - конечный пункт для транзитных волжских судов. По расписанию «Серго Орджоникидзе» стоял в городе ровно сутки. Пароход пристает сначала к пассажирскому причалу № 17 Астраханского порта, высаживает пассажиров и отдыхающих и по распоряжению берегового начальства направляется к свободной стенке грузового порта.

Астраханский порт в то время представлял собой деревянное сооружение. В дно реки забиты огромные сваи, скрепленные между собой жесткими бревенчатыми фермами при помощи болтов и скоб. Верх накрыт толстыми досками, на которые настелены больших размеров железные листы. К такому порту причаливали и морские суда с Каспия.

Иногда во время стоянки спускали кормовую спасательную шлюпку. В нее салились капитан, боцман, матрос и объезжали вокруг парохода, внимательно осматривая корпус судна, кронштейны, колеса с целью выявления возможных дефектов и последую­щего их исправления. Иной раз по моей просьбе брали меня в это диковинное путешествие.

Очень сильное впечатление производили мощные кронштейны, поддерживающие бортовые палубы парохода. Высота бортов такова, что взрослые спокойно стояли в лодке, не задевая их. Но наиболее внушительно выглядели огромные колеса с толстыми плицами, способными во время движения парохода перерубить бревно. Подплыв к колесу, у меня невольно возникла мысль, а вдруг оно вот прямо сейчас возьмет да повернется и всем сразу крышка. Кстати сказать, было весьма любопытно наблюдать вращающееся колесо. Во время хода судна матросы открывали внутреннюю железную дверцу, чтобы понаблюдать за работой колеса, состоянием плиц. Оказавшись рядом, я, словно завороженный, смотрел на низвергающийся водопад с брыз­гами, в которых в солнечную погоду стояла радуга. Для каждого мальчишки увидеть такую картину - настоящее счастье.

В Астрахани я иногда ловил рыбу. Помню мы с дружком - сынишкой судовою кока обнару­жили около огромных бревен порта отдыхающих в тени во время дневного пекла небольших щурят длиной с ладонь. Приспособили специальную снасть для их ловли: тонкая палочка длиной до метра, а на конце закреплена петля из балалаечной струны (тогда капроновых лесок мы еще не знали). Осторожно заводишь петлю за жабры, делаешь резкий рывок вверх и щуренок твой. Улов оказался порядочным и мы отпра­вились с ним на камбуз. Кок тут же нашел свободную сковородку, поставил ее на раскаленную плиту и вскоре мы уплетали за обе щеки вкуснейших, обжаренных в масле щурят.

Один раз, накопав в порту темно-красных червей, я отпра­вился ловить рыбу с кормы. Забросил удочку и тут же началась поклевка. Подсекаю, тащу и вижу на крючке приличного сазанчика граммов на триста весом. В ведро его! Забросил снова удочку, опять поклевка и опять сазанчик. Примерно через час натаскал полное ведро. Солнце на корме печет невыносимо и я отправился с рыбой в капитанскую каюту. Застаю такую картину - на столе лежит только что принесенный матушкой с астраханского рынка боль­шущий золотистый сазанище весом килограммов на семь-восемь. И я тут со своими сазанятами. Родители поглядели на мой улов, многозначительно переглянулись. Я все понял. Взял ведро с еще живой рыбой и всю ее выпустил с нижней палубы в Волгу.

Мы, как и многие речники, жили запасами, припасаемыми на всю зиму. В Астрахани покупали разную рыбу, и обсольную икру, немного черной, в Камышине - арбузы и дыни-зимовки, шершавые темно-зеленого цвета, в Саратове - пшеничную муку-крупчатку, в Васильевсурске - антоновку. Запомнилась хорошо и разделка огромного еще живого осетра. Его привезли к пароходу на лодке, а сам осетр в воде на веревке-кукане. Притащили в каюту, положили на пол. Он лежит жабрами шевелит. Пришел первый штурман - специалист по разделке осетров. В руках у него остро заточенный нож. Нужно успеть разделать осетра, не дав ему уснуть окончательно, тогда сохраняются вкусовые качества осетрины. Но и раньше трогать нельзя из-за его подвижности. Штурман попросил меня сесть верхом на осетра и поджать руками его жабры. Огромная рыбина поначалу терпела, потом сделала резкое движение, в результате чего я перелетел на соседний диван, вызвав смех штурмана и матушки, стоящей тут же с большим бельевым тазом. Через некоторое время осетр притих и штурман начал его разделку. Таз наполнялся желто-розовыми аккуратно нарезанными кусками, мать быстро посыпала их и натирала крупной солью, а затем укладывала плотными рядами в кадушку, которую потом отнесли на лед. Из головы и плавников осетра не раз варили великолепную уху.

Жара летом в Астрахини отменная. Днем все помещения и каюты так прогреваются, что к ночи в них ну просто не чем дышать. В то время никаких кон­диционеров не существовало. Пароход стоит, нет даже дуновения ветерка. На ночь, спасаясь от духоты, мы, ребятишки, прихватив матрацы, одеяла и подушки, отправляемся на верхнюю палубу. Тут ночью прохладно. Устраиваемся перед рубкой подальше от трубы. Над нами черное, южное небо усыпанное крупными яркими звездами. Разделив между собой небосвод на участки, пытаемся сосчитать звезды, пока один за другим не засыпаем.

Через сутки, за два часа до отправления, «Серго Орджони­кидзе» подходит к пассажирскому причалу порта, берет пассажиров, ровно в 14-00 отчаливает и начинает свой рейс по Волге до Ярославля.

На пути Сызрань-город, от которого ничего не осталось в памяти кроме неприятных воспоминаний. Дело в том, что городская пристань до появления Саратовского водохранилища находилась на берегу волжскою протока и подойти к ней команде любого парохода стоило больших усилий. Тут и узкость, и мели кругом. А по расписанию «Серго» должен подходить к сызранской пристани в полночь.

При подходе на носу постоянно дежурил матрос, при помощи наметки измеряющий глубину, крича наверх до боли знакомые, тревожные: «Семь», «Семь с половиной» (футов). Это означало, что в протоке очень мелко, и наш груженый, с большой осадкой пароход вот-вот мог сесть на мель. И это ночью-то. Порой садились, двигаясь тихим ходом. Сами снимались давая обратный ход. Очень трудно было подойти к причалу. Отец спускался с капитанского мостика весь взвинченный. Помню в одну из таких неприятных ночей в водовороте работающего колеса всплыла утопленница и, освещенная светом балконной иллюминации, была замечена боцманом. Остановили машину, сообщили об этом по рупору на пристань. Оттуда ответили, что ее давно ищут. Вскоре прибыла лодка, забрала страш­ную находку, а мы подошли к причалу.

Раннее утро. Сегодня банный день. Отец после ночной вахты спускается в каюту и будит меня в пять часов утра. чтобы идти мыться в душ, приготовленный заранее вахтенным матросом. Матушка спит. Отец берет сверток с чистым бельем, я - кулек с мылом и мочалкой, потихоньку выходим из каюты, спускаемся на нижнюю палубу и идем в сторону кормы. На палубе тишина. Едва слышно вздыхает лишь мощная паровая машина, сверкая своими тремя кривошипно-шатунными механизмами, да за железной дверцей глухо шумят колеса. Проходя открытый кормовой пролет, я задерживаюсь, не в силах оторваться от утреннего волжского пейзажа. Солнце только что встало, освещая первыми лучами живописные зеленые берега и воду. Проходит встречный, весь сияющий на солнце, белый пас­сажирский пароход, весело и часто шлепая плицами колес по воде.

А вот и матросский душ. В нем просторно. Лей воды сколько хочешь без опасения что-то залить — вода через отверстие стекает прямо в Волгу. Поэтому отец предпочитал мыться здесь, а не в душе на пассажирской палубе. После мытья распаренные идем обратно. Проходя мимо камбуза, встречаемся с коком, который уже готовит завтрак для ресторана. Он дружелюбно приветствует нас; «С легким паром» и угощает с пылу с жару горячими пирожками с мясом. Очень вкусно. Идем в нашу каюту. Отец осторожно, чтобы не разбудить мать, достает припасенную с вечера бутылку крюшона, и мы с удовольствием пьем приятную водичку. Затем потихоньку ложимся и спим часов до восьми утра.

Вечером подходим к пристани Козловка, что в 6 километрах выше Казани. Ребятишки с парохода, и я с ними, решаем сойти на берег, предварительно узнав у вахтенного штурмана сколько будет стоять пароход. Часа на два мы можем рассчитывать. Сошли, захватив с собой футбольный мяч. Над берегом возвышается очень крутой, высокий глинистый яр. Ни с берега, ни с парохода не видно, что же там наверху. Недалеко от пристани, где яр пониже, вверх ведет деревянная лестница. Мы поднимаемся по ней и оказываемся на ровном травянистом поле, где можно поиграть в футбол. Смотрим вниз. Пароход с высоты яра кажется нам каким-то необычно маленьким. Гоняем мяч и вдруг слышим первый гудок к отправлению, за ним второй. Всполошившись, бросаемся к лестнице, но, сообразив, что это путь не близкий и мы можем опоздать, принимаем другое решение — спускаться вниз напрямую по узкому овражку. прорезавшему яр на небольшую глубину. Начинаем спуск по круче, двигаясь гуськом друг за другом. Дно овражка покрыто песком, сухой глиной и камнями. Камни эти катятся вместе с песком и глиной, развивая большую скорость, буквально пролетая мимо. Хорошо еще, что они округлой формы в виде небольших булыжников и не изодрали наши ноги, оставили на них лишь синяки. Окончательно обалдевшие очутились на берегу, а там стоит молодой штурман и смеется над нами: «А чего это вы так заторо­пились? Все равно бы без вас не ушли». Оказывается погрузка из-за некачественной тары не состоялась, а штурман, чтобы попугать нас, дал два гудка подряд. Хорош шутник, нечего сказать.

Так протекало мое детство на Волге, пока не началась война. Она застала наш пароход у пристани в Козьмодемьянске, когда мне было уже 11 лет. Молча слу­шали радио пассажиры и коман­да. Потом все разошлись по своим местам и каютам, а «Серго Орджоникидзе» пошел рейсом вверх по Волге до Ярославля.

Поначалу война как-то не ощущалась у нас. Но уже в конце лета начались бомбежки Горького и Ярославля. Весь волжский транспорт был переведен на военное положение, «Серго Орджоникидзе» стал выполнять свои рейсы по заданию военного командования. Мне пришлось сойти в Кинешме, да и новый учебный год был уже не за горами. Так мы остались дома одни с бабушкой. Сестра уехала в Иванове учиться в медицинском институте. Война вторглась в наш тыловой город повестками в военкомат, первыми похоронками, появились солдатские вдовы и рыдающие матери погибших сыновей. Резко ухудшилось снабжение. Появились продовольственные карточки, ограничивающие потребность людей в питании. Нависла угроза голодания.

Недалеко от нашего дома находился большой пустырь. Его разделили между хозяевами ближайших домов и там мы стали сажать картошку. Тогда, видимо, и появилось выражение: «Картошка - второй хлеб».

Объявлена мобилизация тру­доспособного городского и дере­венского населения, в основном женщин, для рытья огромного противотанкового рва на левом берегу Волги. Дело в том, что по плану «Барбаросса» конечный рубеж выхода немецких войск через 6-8 недель после начала войны должен был проходить по общей линии Архангельск - Волга, причем верхняя часть реки должна быть форсирована. Так вот этот ров, протянувшийся на много километров вверх и вниз по Волге, стал бы препятствием при переправе немцев через нес. Но Бог миловал - врагу не удалось в 1941 г. выйти к реке ниже Калинина, а ров потом и после войны доставлял много хлопот жителям обоих берегов пока его не засыпали.

Фронт приближался к столи­це, а от нее до Кинешмы всего 400 км. Осенью 41-го в городе на аэродроме местного значения разместилось авиационное учебное соединение (бомбардировщики — истребители). Летчики под общежитие приспособили нашу школу, а мы оказались на улице. Учителя наши не растерялись, проявили инициативу и организовали обучение поочередно в домах учеников, а то и в своих. Худо-бедно, а занятия продолжались. Так уж случилось, что дом наш оказался на пути посадки самолетов. Истребители еще ничего, а вот когда садились тяжелые четырехмоторные бомбардировщики ТБ-4, то начиналась такая вибрация воздуха (высота-то посадки всего каких-то 20—30 м над домом), что стекла в рамах начинали дребезжать, а некоторые вылетали. Пришлось нам с бабушкой принимать экстренные меры по их закреплению.

Бывали случаи, самолеты разбивались - за штурвалами-то ученики-летчики. Один помню, упал в городском парке с вековыми хвойными деревьями. Разбился так, что нашли только мелкие обломки. Мальчишки долго плутали по парку, пытаясь что-нибудь отыскать. Мне повезло — я подобрал патрон крупнокалиберного авиационного пулемета. А от летчика нашли только изодранную перчатку с мизинцем в ней.

В другой аварии летчик не успел вывести истребитель из пике — и он врезался в сырую землю, уйдя в нее по самый хвост. Мертвого пилота еле откопали. А я увлекся пулями, которых было у меня великое множество - бронебойные, трассирующие, зажигательные с характерной цветной окраской носика у каждой. А все дело в том. что в начале зимы . рядом со школой в овраге, по дну которого текла маленькая речушка, впадая в Волгу, летчики организовали учебную стендовую стрельбу из авиационного пулемета на турели, прикрепленной к массивному деревянному основанию, поставленному на хорошо утрамбованный снег. Рядом лебедка с тросом для перемещения цели, находящейся метров в 30— 40 от пулемета и представляющей собой кусок толстой фанеры с нарисованным черной краской самолетом. Когда двигалась цель — строчил пулемет. Пули не улетали далеко, после цели на их пути обрыв оврага словно бруствер. В нем они и оставались. Сколько же мы их находили после стрельбы, на которой непременно присутствовали, стоя около пулемета на лыжах.

Изучив окраску пуль после общения с летчиками, я знал на­значение каждой. Дома, осторожно откусив кусачками у нее носик, высыпал содержимое в виде серого порошка на бумажку. Вещество это, если его поджечь, сгорало мгновенно, развивая огромную температуру, способную расплавить стальную проволоку. Все это вызвало у меня большой интерес. Но вот однажды мне попадает в руки по своей окраске совершенно незнакомая пуля. Долго не решался на ее вскрытие. Наконец, жажда познать неведомое победила и я взялся за кусачки. Носик пули откушен и на бумажку высыпалось довольно большое количество серого вещества. Внутри, как у бронебойных пуль, стального жала не было. Удивился этому. Порошок весь высыпался, но что-то внутри оставалось и это что-то я решил проверить. Взял булавку, ввел ее острый конец внутрь и ковырнул... Страшный, оглушительный взрыв потряс воздух в доме. Я оказался контуженным и оглох на оба уха. Из правого большого пальца сочилась кровь. Хорошо еще, что направил корпус пули в сторону от лица. Бабушка в это время перебирала картошку в подполье и оглушенная взрывом вылезла оттуда. Увидев меня живого, истово перекрестилась несколько раз, помогла мне подняться с пола и прижала к себе.

Надо было идти на занятия в соседний дом, Я собрал портфель, пришел, сел на стул и по жестам учеников понял, что меня вызывают отвечать урок. Встал, подошел к столу, ничего не соображая, помолчал увидел как в журнале появилась двойка, сел на место. Никому о случившемся не сказал. К вечеру мое правое ухо стало немного слышать. Пришла в дом наша замечательная учительница Александра Зверева, удивленная моей отметкой и поведением на ее уроке, услышала рассказ бабушки, все поняла и потребовала, чтобы я дал самое честное слово покончить с этими страшными играми в пули. Дал слово и все выбросил.

Сколько же нас, пацанов, погибло от неумелого обращения с боеприпасами во время войны и даже после нее. Мы играли, сами того не понимая, не только с огнем, но и со смертью и иногда она нам этого не прощала. Мне еще повезло - предупредительный взрыв пули помог образумиться.

После успешного контрнаступления наших поиск под Москвой фронт отодвинулся на запад, уг­роза столице миновала. Летчики покинули Кинешму, а мы верну­лись в свою родную школу. Какой же хаос и разорение увидели. войдя в нее. Школа зимой не отапливалась, не было припасено дров для этого, и летчики, чтобы не замерзнуть, прямо в классах жгли парты, доски, столы, стулья, часть полов. Помог горю Красно-волжский текстильный комбинат — шеф нашей школы, В кратчай­шее время все было восстановлено и мы уселись за новенькие парты, приятно пахло свсжеобра-ботанной древесиной, доски сверкали черной краской. Учились старательно, несмотря на лише­ния. Не было бумаги - писали на газетах, не было учебников - занимались коллективно по одной книжке. И надо сказать, успеваемость, как ни странно, была выше, чем в условиях полного обеспечения.

А дома мы одни с бабушкой преодолеваем тяжелые военные будни. Этой зимой ни отец, ни мать к нам не приехали. Случилась беда. «Серго Орджоникидзе», заканчивая тяжелейшую первую военную навигацию, задержался в Ярославле. В первых числах ноября заметно похолодало, по Волге поплыло ледяное «сало» — предвестник ледостава. До затона, зимнего пристанища судна, далеко, миновали родную Решму, а через сутки льды скопали реку и пароход оказался в ледовом плену. Предприняв неимоверно тяжелые усилия, подвели пароход к берегу, а команда устроилась в небольшой прибрежной деревушке на зимовку.

Запомнилась мне эта первая военная зима на всю жизнь. Все заботы по хозяйству легли на меня, 12-летнего мальчугана - делал кое-какие ремонтные работы по дому, пилил и колол дрова, а когда они кончились, вместе с бабушкой холили в лес за сучьями с топором и санками. Нагружали их до предела и тащили вдвоем к дому.

Бабушка еще с осени приобре­ла козу. Это было мое спасенье — один стакан козьего молока вдень. Держали кур. Были кое-какие запасы на зиму, но вот кончилась весной мука и бабушка пошла на мельницу, чтобы смолоть рожь. Встал как-то рано утром, вижу дома один. Под окном ходят голодные куры с петухом и громко требуют еду. Артошка скулит. Коза из сарая тоже голос подаст. С ней проще - дал сена, заготовленного мною с лета. Пошел в чулан, постучал по стенкам ларя, собрал немного муки, натер несколько картофелин, смешал все с водой и солью, получилось подобие теста. Разжег примус, достал сковородку, смазал се отопками сала (масла не нашел) и стал жарить лепешки. Охладив, угостил кур и собаку. Куры клевать отказались сразу, а Артошка понюхав мое угощение, отвернулся от него и, виновато вильнув хвостом, забрался в свою конуру. Попробовал сам — несъедобно. Но вот пришла бабушка с мукой - словно солнце ясное проникло в дом. Быстро растопила печку, замесила тесто, достала где-то постного масла и вскоре все были сыты и довольны. - Это, пожалуй, был единственный момент, когда я почувствовал, будучи один в доме без бабушки, свою беспомощность в преодолении надвигающегося голода.

Сайт Библиотека Александра Соснина - материалы о речном флоте