БиблиотекаА.Соснина:И.А.Булава.ФЛОТСКАЯСУДЬБА.Больипесниполесья

Иван Антонович Булава. ФЛОТСКАЯ СУДЬБА

БОЛЬ И ПЕСНИ ПОЛЕСЬЯ
Часть 1

Чем дальше уходит время, тем отчетливее видит ся детство и все события, которые тогда происходили. Особенно неразлучно эти воспоминания связаны с местной природой. Деревня, где я родился 16 сентября 1937 года, была образована из хуторов, расположенных друг от друга на расстоянии в пределах одного — двух километров. В конце тридцатых годов коллективизация еще продолжалась. Людей, которые жили хоть в каком-то достатке, раскулачивали, отнимая имущество и передавая его в колхоз, а самих селян отправляли на сталинские стройки или лесоповал. Избы, хозяйственные постройки активисты перевозили во вновь создаваемую деревню под громким названием Свобода.

Нашу семью тоже не миловала сия горькая чаша, и в 1939 году отца, Булаву Антона Максимовича, репрессировали, а наша сравнительно новая изба была переве зена на свободное место деревни Свобода. Нас, оставшихся без отца, — мать Александру Гордеевну (все звали ее Алекса), семерых детей, старшему из которых, Алек сандру, исполнилось 10 лет, а младший, Владимир, только родился, — собрали в телегу и перевезли в наспех со бранную избу. Правда, на другой же день всей оравой, но уже без телеги, мы опять вернулись к себе на хутор. Там оставались по материнской линии баба Ева и дед Гордей. Расположились все десять душ в омшанике (по-белорусски — сцёбка). Из живности была корова, четыре овцы, закрепленные за каждым малышом курицы.

Наш хутор практически со всех сторон был окру жен болотами, порою из него можно было выбраться только по тропам, которые знали лишь взрослые. Сельский совет находился в селе Копцевичи, на расстоянии шести километров, до него можно было добраться пешком по железнодорожному полотну. Грунтовая дорога в осен ний и весенний периоды для автомобильного транспор та становилась непроходимой, и по ней можно было про ехать только на телеге за бычьей упряжкой. На лоша дях эту дорогу во время распутицы преодолеть было практически невозможно.

В Копцевичах было два предприятия: фанерный за водик, на котором до того, как был репрессирован отец, работала наша мать, и железнодорожная станция с ее службами по ремонту путей. До сих пор многие мои зем ляки, уже династиями, трудятся на железнодорожной стан ции — кто путевым обходчиком, кто мастером, кто рабо чим. Из учебных заведений в Копцевичах была средняя школа, которую я окончил первым из всех ребят нашей деревни и которая существует до сих пор, и педучилище.

Районный центр, город Петриков, располагается на берегу реки Припять, притоке Днепра. В то время в этом городе действовали две церкви, кирпичный и торфяной заводы, небольшая судоверфь от Верхне-Днепровского бас сейнового управления пути (БУП). Были две средние школы, впоследствии из Копцевич сюда перевели педа гогическое училище. Область называлась тогда Полесской, с центром в городе Мозыре, расположенном от Петрикова на семьдесят километров ниже по течению Припяти.

Полесье — сколько поэтического для души звучит в этом слове. Этот край на всю жизнь запомнился непрестанным птичьим граем. По утрам слышно громкое, будто совсем рядом, за стенкой, токование глухарей, прон зительный перелив птичьих голосов, а вечером в еди ный хор сливаются кряканье уток, крумканье лягушек. Это край, лирически воспетый и прославленный белорусскими поэтами — Якубом Коласом, Янкой Купалой, Мак симом Танком, музыкально озвученный знаменитыми «Песнярами».

До ареста отец работал мастером по содержанию грунтовых дорог. Подремонтировать деревянный мосток через ручей, каковых в нашей местности было великое множество, заменить размытый или разбитый участок гребли — болотистого места, через которое лагами уложены бревна, а поверх них — деревянный настил, — эти и еще многие другие работы приходилось выполнять дорожному мастеру. Наверное, отцу это было по душе. Стать колхозником он не захотел, из хутора в новую деревню Свободу переезжать добровольно не согласился и был осужден «тройкой» — так назывался скорый на расправу суд — на два года. Потом, как нам стало известно, ему добавили срок — за якобы существовавшую связь с военными поляками, и в 1941 году на строительстве железной дороги в лагере под Златоустом он погиб. Полностью реабилитирован в 1986 году.

Дед Максим и баба Ефросинья по отцовской линии умерли, когда отцу было 12 лет.

Начало войны и вся связанная с этим трагедия проводов на фронт не запомнились. Могу только сказать, что из нашей деревни те, кто в канун войны служили в армии, а также все, кого еще не успели призвать на фронт и они ушли в партизаны, — эти люди в большинстве своем пришли с войны, вернулись из партизан живыми. Но ни один человек, призванный в армию после объявления войны, не вернулся. К чести сказать, ни полицейских, ни каких-то других предателей во всей нашей деревне не было.

Первое впечатление, первый знак войны — местные люди увидели разведку на лошадях. Думая сегодня об этом — почему на лошадях? — приходишь к мысли: наверное, по причине совершенного бездорожья. Со своими семьями ушли в партизаны старший и младший братья отца, а нас попросили, чтобы мы переехали к ним в избу. Что мы и сделали, но немцы выселили нас из избы в погреб, который располагался во дворе.

К тому времени вместе с матерью нас осталось четверо. Старшего брата Сашу, старших сестер Лизу и Юлю угнали в Германию. Саша в пути с группой подростков сбежал. Им повезло: вагон, в который их погрузили, был из гнилых досок, им удалось разобрать пол и разбежаться, — они не были пойманы. Лиза и Юля успели поработать в Германии на фабрике по пошиву массовой одежды, были освобождены советскими войсками и благополучно вернулись домой.

Тяжелая доля выпала на семью Ивана, старшего брата матери. Они жили в деревне Березняки, в трех километрах от Свободы. Все в семье болели тифом, и за ними ухаживала бабушка Ева. Однажды, в осенне-зимнее утро 1942 года деревня была окружена карательными войсками, людям категорически запретили выходить из дому. Каратели заходили в избы и всех расстреливали, дома обливали бензином внутри и снаружи и поджигали. В деревне было 60 дворов. Ничего не уцелело.

Подробности этой трагедии рассказал старший сын Ивана, Игнат, которому в то время было 14 лет. Когда каратели — а их было двое — вошли в избу, бабушка стояла у русской печи и пекла блины. Вся семья — пять человек — была еще в постелях. Первой убили бабушку. Игнат успел спрятаться под печью, и его каратели не заметили. Когда из-за дыма стало невозможно дышать, он сумел выбраться из горящей избы и добраться до леса, который был рядом. В тот же день он прибежал к нам домой и рассказал о страшной трагедии.

Я хорошо помню этот тревожный день и наступившую затем ночь, когда языки пламени и черный дым были отчетливо видны из нашей деревни. Мать и дед пребывали в полной растерянности — было неведомо, что ожидает нас. Через сутки такая же судьба постигла и другую деревню — Оголичи, в двух километрах от нашей, но жертв было меньше. Лес, непроходимые болота рядом затруднили действия карателей, к тому же абсолютное большинство ее жителей сумело уйти в партизаны.

Помню зиму 1943 года, когда строилась узкоколейка от станции Копцевичи до Петрикова. Строили ее в основном военнопленные. Их выгоняли на работы при 25 — 30-градусном морозе. Одеты кто во что, на ногах — деревянные башмаки. Женщины выносили к приходу военнопленных картофельные очистки, смешанные с кар тофелем, и высыпали их — будто на мусорную свалку. Ничто не могло удержать этих бедолаг — ни собаки, ни выстрелы. Образовывался клубок живых тел, и через пять минут на снегу не оставалось ни одной крошки.

Хорошо запомнилось наступление наших войск летом 1944 года. Мы — впереди — мать, за ней — четверо нас, — побежали в погреб, который вырыли жители для того, чтобы было, где прятаться от бомбежек и дру гих опасностей боевых действий. Мать остановил немецкий солдат и, передергивая затвор винтовки, потребовал «куню» (лошадь). Мать запричитала, он бросил нас и убежал. Мы буквально упали в этот погреб друг на друга, а мать накрыла нас собой, говоря при этом, что будет лучше, если ее убьют первой.

Тяжелое послевоенное детство. Отсутствие жилья — только землянки, одежды — на всех нас, ребятишек, одна драная, латаная-перелатаная телогрейка и одни лапти. И постоянный голод. Ели лепешки, сделанные на муке, по лученной из сушеных и толченых очисток картофеля. После зачистки от немцев нашей деревни она действительно была очищена от всего: ни одной домашней жив ности, ни зернышка — чисто. И люди, — как правило, мать с малым ребенком — уезжали на промысел в За падную Белоруссию. Этот промысел был самым различ ным, например, гадание по записной книжке, в которой было расписано значение каждой игральной карты, чем мы с матерью и занимались.

Вернувшись в деревни, народ искал хоть какую-то работу: жать рожь серпом, убирать лен, перерабатывать на мялке вымоченные и высушенные стебли конопли и льна, основывать кросна (так называлась продольная ос нова будущего полотна изо льна, шерсти или конопли). Люди трудились только за еду и несколько горстей зер на. На такие зароботки отправилась и мать, прихватив с собой меня в целях проявления жалости со стороны окружающих, а также и для подкормки. Пока работали, мать узнавала жизнь деревни: где у кого какая радость, беда, а вечерами ходила по дворам угадывать «правду».

За это ей щедро платили, особенно, когда, гадая, она пред сказывала возврат близких, свадьбу, выздоровление пос ле тяжелой болезни и так далее и все это сбывалось. В один из таких дней нас задержала милиция — карты, книжку для гадания отобрали, а нас выгнали из деревни.

После ночевки в стоге сена мы начали добираться домой. Трудно сейчас представить железнодорожные вок залы того времени. Это было столпотворение всего и вся. Наша задача состояла в том, чтобы, прихватив с собой пуда два ржи (пшеницу тогда в Белорусии практически не выращивали), спрятаться на товарняке и доехать до ближайшей к родной деревне станции, а дальше километров двадцать — пешком или на попутной телеге.

Точно я уже и не помню, с чем мы приехали, но уже к зиме мать, продав свои довоенные наряды, купила корову, которую разместили в избе, где жили сами. Мать говорила:

— Вместе теплей будет.

Это была та изба, которую перевезли из нашего разоренного хутора и наспех собрали. Во время оккупации немцы вырезали одну стену и сделали из избы гараж. И в таком вот жилище мы благополучно перезимовали.

К оглавлению