Библиотека А. Соснина: И.А.Булава. ФЛОТСКАЯ СУДЬБА. Боль и песни полесья

Иван Антонович Булава. ФЛОТСКАЯ СУДЬБА

БОЛЬ И ПЕСНИ ПОЛЕСЬЯ
Часть 2

Весна принесла другие заботы, связанные с посевной. На своем огороде всей семьей мы перекопали вручную и посеяли сотки полторы зерновых — рожь и про со. Нужно было вспахать еще колхозную пашню, а по скольку никакой тягловой силы не осталось, пахали на женщинах. Была установлена норма: в упряжке пятеро женщин, и задание — вспахать не менее 30 соток. И только потом, где-то в 1946 году, когда из Германии и других территорий, освобожденных от немецких войск, начали пригонять для колхозов лошадей и крупный рогатый скот, стало чуть-чуть легче.

Вернулись из Германии Лиза и Юля и пошли рабо тать на лесоповал, где им выдали хлебные карточки. По лучаемый по карточкам хлеб строго делился по кусоч кам: младшим — меньше, старшим, которые работали на отхожем промысле — побольше.

Первого сентября 1945 года в Свободе открылась начальная школа, и я пошел в первый класс. Школа располагалась в небольшой избе, куда ее пустила одинокая женщина с маленьким ребенком; муж ее погиб на фронте. Наш класс состоял из весьма разношерстной публики от 7 до 13 лет. Писали, как правило, на каких-то клочках бумаги, чернила делали сами из почек дуба. В одной комнате занимались сразу несколько групп учеников по программам первого, второго и, наверное, третьего годов обучения.

Когда я перешел во второй класс, школу перевели в соседнюю деревню Оголичи, которая кое-как восстанавливалась после пожара в 1942 году. Это было совершенно неприспособленное для занятий помещение, которое сдавали тоже малосемейные. Расстояние до школы в Оголичах было около двух километров, и преодолевать этот путь нам, пацанам, было непросто.

В пятый класс пошел уже в Копцевичскую семилетнюю школу, единственную на всю округу «семилетку». Ежедневно надо было ходить за шесть километров туда и обратно. В 1953 году педучилище из Копцевич перевели в Петриков, а на его базе была открыта Копце-вичская средняя школа. В том же году, когда я был учеником восьмого класса, меня, хотя и с трудом, но приняли в комсомол. Я нигде не афишировал, что мой отец был осужден, — в автобиографии писал, что он умер до войны, и страшно боялся, что меня разоблачат. В то время мы уже знали, что, собирая на жнивье упавшие колоски, можно угодить под суд.

Начиная с 1953 года, каждое лето мы нанимались на торфозавод. Работа здесь была с июня — июля по август. Техника по добыче торфа действовала от парового локомотива: с помощью ременной передачи он приводил в движение большое колесо, на котором крепились резаки. Колесо вращалось, и резаки укладывали на поддоны пласты торфа весом до 60 килограммов. Груженые поддоны на тросовом транспортере передвигались вдоль ровной, осушенной от болотной воды полосы земли, на которую рабочие вручную укладывали торфяные пласты для их просушки, а пустые поддоны клали на нижний транспортер, который двигался в противоположном направлении — к машине, добывающей торф. У транспортера стояли одновременно шесть — восемь рабочих, которые не имели возможности передохнуть: пропуск хоть одного поддона мог вызвать потерю в конце транспортера и самого поддона, и торфа, за что нещадно штрафовали.

Когда верхний слой уложенного торфа подсыхал, его надо было переворачивать на другую сторону, а уже просохшие пласты складывать в небольшие штабеля. Вот на эту-то работу и брали нас, школьников восьмых — десятых классов. За лето на учебники, а также на обучение, — тем, у кого родители не погибли на фронте, нужно было платить по 180 рублей — мы зарабатывали. В этой части трудовое воспитание было поставлено четко: хочешь учиться — заработай на учебники и на обучение. Это жесткое условие стало одной из причин того, что из нашей деревни из всех моих сверстников в восьмой класс пошел я один.

На торфозаводе приходилось работать на разных должностях: одно лето был кочегаром на локомотиве, который топился дровами, другое — доставлял на лошади питьевую воду для работающих, третье — возил свежевыпеченный хлеб в коробе на быках. Волы в упряжке — совершенно непредсказуемые животные. Когда их одолевает гнус: оводы — слепни, серые мухи — и им становится невмоготу, а в этот момент на пути встречаются кусты, то, будто сговорившись, они вмиг сворачивают с проселочной дороги и несутся по кустам, пням, кочкам, пока телега где-нибудь не застрянет или они не выскочат на открытое место.

Похожий случай произошел и со мной. Однажды я ехал в местах, где в засушливые годы выгорели торфяные болота. Когда проезжал мимо канавы, моя упряжка совершенно неожиданно для меня ринулась в наполненную грязной водой яму. Я даже не сообразил, как оказался в этой воде, короб опрокинулся, а быки погрузились в яму по шею. Я поднял крик, надо полагать, неимоверный, так как за километр от места происшествия меня услышал в деревне мой брат Степан, который и помог мне выбраться из грязи. Печальную картину представляли собой горячие булки хлеба, которые мы с братом разложили на траве сушить: корочка потрескалась и завернулась, — я думал, мне конец. Но, когда я привез этот хлеб, рабочим выбирать было не из чего — разобрали и его.

В послевоенные годы на летних каникулах в наши обязанности входило собирать щавель, рвать и носить для свиней бобовник — широколиственное растение, похожее на листву свеклы, — заготавливать чернику и грибы для последующего засушивания — на продажу и для зимних запасов. Основное пропитание зимой были суп грибной, грибы тушеные, пироги из грибов и так далее. Их засушивали на зиму по два и более мешков. Ягод сушеных заготавливали по 40 — 50 килограммов, блюда из них ставились на стол, как правило, в выходные и праздничные 'дни.

В то время в лесах было много немецких овчарок, обученных выслеживать и нападать на людей, а уже после войны, в диком состоянии, привыкших к человеческому мясу. Одна из таких собак неожиданно напала на нас троих — Олю, Степана и меня, когда на своем огороде мы пололи грядки. От одичавшей овчарки мы в основном отмахивались руками, но наш дружный крик и выстрелы пастуха, который со своим стадом оказался недалеко, отпугнули ее, и она исчезла во ржи, откуда и выскочила. А случаи, когда собаки уносили малолетних детей, подкрадывались и неожиданно нападали на взрослых, были неоднократно.

В школе мне нравилась общественная работа. В десятом классе меня назначили председателем ученического комитета. Совместно с редколлегией и классным руководителем мы обсуждали содержание школьной и классной стенгазет, вели графики соревнований между классами по успеваемости и дисциплине, занимались посадками плодовых деревьев и кустарников вокруг школы. Справедливости ради следует отметить, что основную организационную работу проводили классные руководители, учителя. В нашем 10 «Б» классным руководителем был учитель математики и физики Михаил Николаевич Стрельченя. Этот человек, участник партизанского движения, лет 50 — 55, был очень строгим, но справедливым, не терпел разгильдяйства. Нервы у него, конечно, были изношены. Особенно он сдал, когда похоронил единственного сына, окончившего среднюю школу с золотой медалью и уже поступившего в Московский университет имени Ломоносова. Накануне отъезда в Москву сын нашего учителя утонул в Припяти.

Михаил Николаевич был нетерпим к расплывчатым ответам и заиканиям, которые исходили не от природы, а по причине невыученного урока. Хорошо помню, как на уроке физики он поднял ученика Поторского и задал ему вопрос:

— Что такое дина?

Тот от незнания и волнения, в ожидании подсказки несколько раз повторил:

— С-сила, с-сила, с-сила...

Учитель не выдержал и скороговоркой выдал одним духом:

— Сила, сила, сила, в детстве мати не носила. Садись — два!

За небрежное написание в тетрадях по математике он заставлял к каждому уроку писать целую страницу плюсов, минусов, знаков равенства, цифр от 1 до 10. Некоторым указывал переписывать заново. Запомнилось его пожелание на последнем звонке:

— Будьте в первую очередь порядочными людьми. Пусть будет это у вас внутри, духовно. Не стремитесь быть вечными абитуриентами.

Через много лет на последнем звонке у своей дочери Татьяны я повторил эти слова.

После окончания школы — с одной тройкой по белорусскому языку — для меня уже не стояло проблемы, куда идти учиться. Нас было трое, кто выбрал Рижское речное училище, которое по специальности «судовождение на внутренних водных путях» готовило штурманов и по специальности «судомеханическая» — механиков. Это училище прельщало нас прежде всего тем, что курсанты были на полном государственном обеспечении, и после его окончания выпускникам присваивали воинское звание «младший лейтенант корабельной службы». Перед этим, правда, был соблазн направить документы в Высшее военно-морское орденов Ленина и Ушакова Краснознаменное училище имени лейтенанта Шмидта. Но струсили: там был большой конкурс.

Чем запомнилось для меня последнее в Свободе лето 1955 года, так это тем, что я впервые услышал песню «Уральская рябинушка», которую с большим вдохновением, с душою пели парни и девушки в короткие летние вечера. Это была молодежь из окрестных деревень, набранная по оргнабору. На плечах этих парней и девушек, которые жили по несколько человек на квартирах, лежал каторжный труд по добыче торфа. В 10 — 11 часов вечера они собирались у чьего-либо двора и начинали петь.

А перед местной молодежью в это время суток стояли другие задачи. Надо было заготавливать сено для коров овец в ту пору уже не держали. Накосить можно было в любое время суток; высушить, собрать в копны — тоже, а вот притащить к себе и спрятать на сеновал — это уже строжайший секрет. Вечернее время, когда стемнеет, было для этого самым подходящим. О таком способе заготовки сена в деревне все знали, но, не дай Бог, если тебя уличат, что ты накосил на колхозной земле... Дело в том, что 25 или 30 соток каждого колхозника были разделены границами, колхозные же земли, сенокосные угодья четко не определены. И, пользуясь этим, колхозники — к тому времени единоличников уже извели как класс — стремились сделать заготовки сена инкогнито.

Примерно то же самое происходило и по самогоноварению. Всем в деревне было известно, у кого есть самогонный аппарат. На подворье его никогда не хранили, но соседи знали, где он хранится, и четко распределяли очередность самогоноварения. Знали также, у кого какого качества получается продукт.

Описываемое мной время — это хрущевская оттепель в политике и жесточайший диктат в сельском хозяйстве. Сверху спускались планы — когда приступать к севу, что и где сеять. Были созданы невыносимые условия для частного производства по всем направлениям. Считалось, что полного изобилия можно достичь за счет коллективных форм хозяйствования.

Законодательно была ограничена личная свобода каждого жителя сельской местности. Вот и передо мной в то лето встала острая проблема — как получить паспорт? Для того, чтобы заиметь любой мало-мальски значимый документ, нужна была справка от председателя колхоза. По такой справке я и поехал по вызову на экзамены для поступления в Рижское речное училище. И только после предъявления документа о зачислении имел право получить паспорт.

До выезда на экзамены в Ригу нигде дальше районного центра я не бывал. Ни разу не видел трамвая, троллейбуса, автобуса, как и мои одноклассники — Николай Гриневич и Петр Шляга. Поэтому мы за целый день так и не смогли найти расположение училища. Ночевали на набережной Даугавы, напротив Домского собора. И только на следующие сутки добрались наконец до желанного места.

Училище поразило нас строгим воинским порядком, дисциплиной, полным самообслуживанием и, главное, первым нарядом вне очереди за лежание на кровати в верхней одежде. После экзаменов и мандатной комиссии можно было уже остаться в училище и принять участие в хозработах по подготовке базы к учебному году. Но отсутствие паспорта у меня и од ного из моих товарищей лишало нас такой возможности.

На обратную дорогу денег на билет не было, и добирались мы «зайцами». Правда, на последнем перегоне до Копцевич меня и моего товарища все же отловили. После объяснений и доказательств, что мы действительно абитуриенты, нас благополучно довезли до нашей остановки.

И вот 29 августа я собрался на станцию, до калитки меня провожала одна только мать. Она радовалась за меня: один из первых в деревне уезжал учиться в город.

К оглавлению