Испокон века два понятия — "судно" и "швабра" — неразделимы. Капитан, человек инициативный, заботливый хозяин, всегда болел душой за чистоту на судне.

Не знаю, знал ли он афоризм: "Учи показом, а не только рассказом", но что до воплощения его, Андрей Прокофьевич был как никогда ревностен.

Одним из наболее уважаемых матросов, с которым капитан любил вести разговоры о житье-бытье, был высоченный верзила Федор Автаев. Нескладный, говорил он мало, а только и умел поддакивать капитану или кивать в знак согласия. Частенько капитан спускался на главную палубу после завтрака и, проследовав на корму, где вахтил Автаев, преподавал ему уроки. Обычно он говорил:

— Федя, ты у меня самый лучший матрос, молодец, и содержишь свое хозяйство опрятно, и грузить мастак, поднимаешь больше десяти пудов. Одним словом, я тобой, Федор, доволен.

На вахту Автаев надевал парусиновые брюки, чуть-чуть коротковатые, но зато широченные, и по привычке, когда он еще в двадцатые годы был крючником на самарском берегу, носил на поясе красный кушак. Увидев капитана, Федя прибавлял несколько "оборотов" швабры, а капитан, приблизившись, начинал обычный разговор:

— Вот сейчас у нас пассажиров норма, груза хватает, план, значит, перевыполним, глядишь—премия будет, а может, и переходящий вымпел заработаем. — И как-то неожиданно закончил: — Дай-ка сюда швабру, смотри, как надо швабрить, я все-таки человек флотский, всему обучен. Федя с удовольствием передает швабру своему учителю. Андрей Прокофьевич размашисто, словно по росистой траве косой, орудует сильно мокрой шваброй но железной тертой-перетертой, изъеденной рассолом, цементом, асфальтом палубе и приговаривает:

— Гляди, Федя, как надо, гляди.

Автаев сначала посматривает, потом ему становилось скучно, и он потихонечку уходит на бак, где на скамейке сидят носовой и террасочный матросы, ведя неторопливую беседу.

Федя спокойно садится с ними рядом, отнюдь не волнуясь, что его участок продолжает швабрить капитан. Тот же, войдя в азарт, успевает вышвабрить всю кормовую часть, отведенную Автаеву.

По вдруг Андрей Прокофьевич оглядывается и не находит своего любимца Федю. Швабра летит в сторону, капитан мечет громы и молнии:

— Ах ты, стервец! Я тебе показываю, как надо швабрить, а ты улизнул! Да ты знаешь, кто ты? Ты ведь самый последний матрос на судне, я тебя выгоню, ты этого дождешься!

Автаев, услышав разгон капитана, понурив голову, не очень быстро шагает в свои владения, твердо зная, что и на этот раз все благополучно пронесет. Капитан был человек более чем добродушный и не злопамятный. А главное — ценил силу личного примера.

Знал Федор Автаев и другое. Его капитан, Андрей Прокофьевич, каждую субботу любил попариться и от души помыться в судовой баньке. Хотя Федор не охоч был до этих капитанских "процедур", но куда денешься — ведь капитан. Не откажешь. Здесь уж не увильнешь. Надо "работать". И он каждый раз, как только капитан спускался на главную палубу со свертком белья, был готов оказать ему достойную помощь.

Судовая баня —это не городская, где народу, как сельдей в бочке, где пар — ничего не видно, где бесконечное ополаскивание соседей прямо из шаек, и грязная вода потоком прет по полу в шпигаты, где и дышать трудно — какой уж там воздух.

Другое дело — судовая баня: окна открыл, да еще на ходу, воздух — прелесть. Воды сколько угодно, прямо из-за борта. А что касается пара, так это одно удовольствие. Чисто, просторно.

Андрей Прокофьевич был особый любитель попариться в баньке. Готовился к этому капитан особенно тщательно, ибо считал, что мытье в бане — ритуал не менее важный, чем сходить в гости или отвести праздничный обед. Конечно же, у него в запасе были березовые веники, которые летом заготовлял, вязал и вялил боцман.

И прежде чем пойти на это серьезное дело, Андрей Прокофьевич напоминал нескольким матросам, которые с полной ответственностью и серьезностью готовились, как следует, попарить капитана.

"Василий, а ну-ка подбавь еще, что ты затормозился, запрел, что ли?". Но Василию становилось уже невмоготу, и он начинал умолять и упрашивать Андрея Прокофьевича отпустить его:

— Эк тебя растворило, совсем ослаб, не хлещешь по спине, а ровно поглаживаешь, нечто я баба. А впрочем, сменяйся.

Когда в баню вошел Автаев, капитан, разморившись, стоял у скамейки, охваченный паром, и его доброе тело стало словно рак вареный, только и слышно было: "Уф-ф, хорошо!". Увидев Федю, капитан обрадованно воскликнул:

— А ну, Автаев, подпарь как следует, а то ведь были не матросы, а мокрые курицы, слабаки маломощные!

Автаев, чтобы поскорее отделаться, заранее связал два березовых веника и, намочив их горячей водой, стал хлестать капитана с такой силой и остервенением, что Андрей Прокофьевич скоро почувствовал, что третий раунд, пожалуй, последний, и пора, видимо, выходит), из бани. Но Федя, войдя в азарт, так отмутузил капитана, что тот, несмотря на свою богатырскую силу, как-то сразу присел на скамейку и только и сказал:

"Федя, отверни-ка холодненькой водички, подожди меня немного, да выведи из бани. Ужо пора".

— Отдать правый якорь!

Боцман, не имея представления о глубине водохранилища здесь, открыл ленточный стопор и вытравил двенадцать — пятнадцать метров цепи. Потом резко закрыл стопор, и... цепь оборвалась, якорь улетел в воду. По нужно удержать судно на месте, и боцман немедленно отдал левый якорь. О случившемся доложил капитану и получил, естественно, жесточайший разнос с приказом:

— Чтобы завтра же якорь был на месте.

Думал-думал боцман, как вытащить с глубины этакую тяжесть! И надумал. Достал из трюма бревен, сделал по всем правилам деревянный якорь, окрасил его в нужный цвет и... присоединил к цепи.

Вскоре капитан тот перевелся на береговую работу, а судно, как полагается, сдал другому командиру.

Новый капитан, с большим опытом судоводителя, спокойный и деловитый, сначала принял документацию, а потом прошел по судну с личным осмотром. Наконец оказался он на баке. Взглянул на якорное устройство — все в порядке, все на месте.

И вот в первом же рейсе пришлось подходить к причалу с отдачей якоря из-за сильного ветра. Слышит боцман команду — отдать левый якорь. Отдает левый. А судно, как назло, продолжает дрейфовать, валится на причал.

Капитан кричит:

— Отдать правый якорь!

Заметался боцман, а делать нечего, капитан вновь грозно команду с мостика повторяет. Открыл боцман стопор, цепь загремела, пошла за борт. Тут, к счастью, левый якорь стал набиваться — наткнулся. "Слава богу, — вздохнул боцман, — одумался, наконец, проклятый".

Говорят, капитан потом долго лечился.

Все хорошо знают, как сложно провести оборот судна на узком судовом ходу.

А ларчик открывался просто. Практичный капитан перед оборотом, оказалось, отдавал через переговорную трубку в машинное отделение краткую команду, всего несколько магических слов:

— Кузьмич, бросай в топку кривые поленья, сейчас буду делать оборот!

И совершалось чудо.

Большое село Решма, расположившееся на высоком правом берегу Волги пониже Кинешмы, славилось раньше своими официантами и буфетчиками. Подобно другим селам Верхней Волги, жители которых постоянно занимались отхожим промыслом — плотничали, столярничали, Решма ежегодно отправляла в дорогу мужиков, но обычно только на Волгу: с весны до глубокой осени служили они в буфетах транзитных, местных судов, на пассажирских дебаркадерах. Были умельцами в своем деле, держали марку. Опрофаниться — и допустить не могли. И все же...

В мою бытность старпома на судне произошел занятный случай. Официантом здесь был Платоныч — это не вымышленное, а его настоящее отчество, по-другому к нему никто и не обращался — родом из Решмы. К тому времени, в пятидесятые годы, стаж официанта у него был под двадцать пять лет.

Платоныч, обслуживая других пассажиров, видимо, сильно оплошал — упустил из виду даму, терпеливо ожидавшую заказ. Капитан-наставник, желая увидеть конец этой истории, снова зашел в салон, попросил у Платоныча бутылку лимонада и, отпивая по глоточку, посматривал по сторонам. У пассажирки терпение кончилось, и она тихо и вежливо обратилась к официанту:

— Слушайте, когда же вы подадите мне заказанную отбивную? Тот сначала оторопел, немного растерялся, и к этому были причины — ведь здесь находился капитан-наставник. Однако быстро сообразил, что к чему, и молниеносно выпалил:

— Я, знаете, забраковал ее, сожгли, мерзавцы!

А сам повернулся и — пулей из салона.

Пять — семь минут спустя на столе перед пассажиркой стояла тарелка с отбивной из вырезки, такая розовая, аппетитная, обильно приправленная жареным луком, с картофелем и горошком, что дама как-то сразу смягчилась, будто и не было никакой задержки. Покидая салон, довольная пассажирка так выразительно поблагодарила Платоныча, что он был счастлив, — таких слов не слышал за всю свою долгую официантскую службу. И капитан-наставник, приготовившийся распекать Платоныча, только развел руками:

• Ну, Платоныч, ничего не скажешь, ты просто молодец, виртуоз, ей-богу! Моментально нашелся, вывернулся, одним словом: официант настоящий!

Как заведено, в конце навигации капитан и механик судна составляют ремонтные ведомости — указывают, что требует ремонта, подновления.

Осенью сдали свои ведомости в механико-судовую службу пароходства и капитан с механиком большого колесного парохода. Механики-наставники, проверявшие и утверждавшие ведомости, верные своему долгу экономить средства и не очень-то полагавшиеся на умеренность судовых командиров — всем ведь хочется подремонтировать побольше, — по обыкновению дали команду: "Сократить".

Получалось, вроде, и предстоит ремонт и вместе с тем его, можно сказать, не будет — до того все урезано. Настроение было скверное. Какую ведомость ни пиши — большую или малую — все равно сокращают.

И... капитан в сердцах делает так: пишет на обложке ведомости название своего судна, год, завод, а на обороте, в описательной части, заполняет всего лишь один параграф: "Написать название судна на сияниях колес — два раза". Механик таким же образом написал один параграф: "Вычистить регистр (заслонки) в дымовой трубе". И передали ведомости по назначению.

Понятно, оба были немедленно приглашены к начальнику пароходства и выслушали страшнейший разгон. Но ремонт судна был утвержден в первоначальном, неурезанном объеме.

Речникам, да и не только им, известно, сколько времени отнимают у рейсовых судов в портах, на пристанях погрузо-разгрузочные работы. В послевоенные годы перевозки водой грузов, самых различных, резко увеличились. Груз большой скорости, особенно мелких партий, доставлялся в основном грузо-пассаждрским флотом.

И вот что произошло однажды. Судно стояло в Саратовском порту. У капитана Андрея Прокофьевича штурманами были молодые, любопытные и не без юмора ребята. Выйти в город на стоянке возможность им представлялась не часто: хватало хлопот по службе. Второй штурман, его обычно называли "грузовой помощник капитана", с его большими обязанностями по сдаче и приему грузов вообще не мог практически выбраться в город.

Как раз в Саратове шел интересный кинофильм. Второй и третий штурманы очень хотели посмотреть его. Третий штурман Борис, посмелее, поскольку не связан с приемом грузов, подходит к капитану и говорит:

— Андрей Прокофьевич, разрешите нам с Владимиром сходить в кино. Мы тут быстренько вдвоем приняли все мелкие партии, самые каверзные, все хорошо пересчитали, что надо, взвесили, осталась только партия в больших ящиках — скульптурные блоки.

— Ну что ж, я не возражаю, дело молодое, прошмыгните по городу. Я сам тут управлюсь, не впервой.

Обрадованные друзья тотчас ринулись на берег. А капитан прошел к партии ящиков с блоками-частями скультуры и, просчитав их, сказал портовым грузчикам:

— Давай, ребята, тащи их на главную палубу. Боцман, принимай! Долго перетаскивали ящики, помогая себе медведкой—доской на двух колесах в средней ее части. Наконец закончили. На судно прибыли отпущенные на берег штурманы, и оно вскоре отправилось в путь.

Через сутки, в месте назначения, ящики со скульптурными блоками перетащили с борта на берег. И тут обнаружилось, что недостает одного ящика из партии. Второй штурман разобрался по накладным и сдаточным ведомостям — действительно, не хватает ящика с нижней частью скульптуры. А раз недостача — значит, будет акт, а это — неудовлетворительная работа коллектива, лишение премии и так далее. Второй штурман, как и полагается в этой ситуации, прежде чем подписать акт, идет к капитану. И сразу от двери заявляет:

— Андрей Прокофьевич, недостача, акт!

Владимир несмело переступал с ноги на ногу и никакие мог собраться с духом и открыть рот; положение хоть и неприятное, но он готов был прыснуть со смеху. Наконец выдавил:

— Ног не хватило.

— Каких еще ног?

— Да скульптуры.

— Я так и знал, от тебя этого надо было ожидать, ты постепенно к этому катился. Я же говорил: будь, Владимир, серьезнее, ведь скоро в старшие помощники переходить. Ну и задал ты нам задачу. Да ты знаешь, что нам за это будет? Как же ты считал, ведь ты грамотный человек — потерять такой здоровенный ящик в два-три метра высотой. Ну тут дело не только актом попахивает. Вот что, сейчас же напиши мне объяснительную записку, да поподробней, а потом уж я пойду к начальству порта. Ну дела, день ото дня не легче, ну и помощнички!

Штурман терпеливо прослушал всю эту тираду капитана, но не уходил.

— Поторапливайся же, Володя, скоро и в рейс уходить, — добавил капитан и повернулся спиной к Владимиру.

— Андрей Прокофьевич, ящики мы взяли в Саратове.

— Ну и что же?

— Так ведь вы же их принимали и в сдаточной ведомости расписались. Капитан тяжело опустился в кресло; и глаза его уже не выражали гнева.

—Как я?

— А так, Андрей Прокофьевич, — ободрился штурман, — вы меня с Борисом отпустили в кино, а сами командовали.

Капитан вихрем вылетел на палубу и устремился на розыски, как он считал, виновника происшествия — боцмана Алексея Ивановича. Обнаружив его у машинного иллюминатора, устроил звонкий разгон — на крик собралась почти вся команда. Команда кинулась по разным закоулкам судна в надежде разыскать злополучный ящик. Но его нигде не было.

И капитан, чертыхаясь, отправился на грузовой участок—искать выход из положения.

Целую неделю, пока теплоход не возвратился в Саратов, капитан жестоко переживал случившееся. И только там, в порту, переворошив горы разных грузов и обнаружив пропажу, капитан вздохнул. Словно помолодевший, быстрым и победным шагом возвратился он на свое судно.

Не прошло и месяца с того злополучного случая с "пропавшими ногами", как на судне снова "беда". И чтобы вы думали: "Пропала корова".

Более трех десятков лет назад закончили свою долгую и трудную жизнь волжские грузо-пассажирские теплоходы-громадины, такие, как "Кашгар", "Маргелан", "Ташкент, "Байрам-Али", "Наманган" и другие. Эти теплоходы брали на борт, кроме пассажиров, еще и по четыреста— пятьсот тонн груза. На просторную главную палубу, в носовой и кормовой пролеты свободно вкатывали несколько грузовых автомобилей-трехтонок, часто перевозили и крупный рогатый скот.

Обычно в кормовом пролете делали привязи, стойла для коров, и хозяева сами сопровождали купленный в верховьях Волги скот до своих деревень. И вот какой случай произошел однажды.

В одном из рейсов такой вот теплоход, высадив пассажиров в Куйбышевском речном порту, перешел на грузовой причал. Там он ошвартовался к борту еще более крупного парохода "Феликс Дзержинский". Обносные палубы у этих судов достигали иногда двух метров. Вахтенный матрос, отодвинув пролетную решетку, подал швартовы на соседний пароход, накрепко завернул их на кнехтах, но забыл задвинуть обратно решетку, уходя на погрузо-разгрузочные работы.

В это время одна из пронырливых и бодливых коров отвязалась и не спеша вышла на свет божий, то бишь на обносную палубу. Вскоре вернулся хозяин путешественницы и решил проведать свою кормилицу-буренку. И что же? Пропала корова!

Мужичок, на вид невзрачный и тихий, поднял такой шум и крик, что скоро возле него собралась толпа пассажиров. Конечно же, все были полны сочувствия его горю и стали давать советы — ты, мол, обратись к капитану, что это за порядки на судне, среди бела дня корову стащили, пускай отвечают, ведь она денежки немалые стоит. Мужичок к капитану — так мол и так, украли буренку рыжей масти, с белой звездочкой на лбу. Капитан впервые о таком за все годы длительной работы услышал и не поверил, что у него на судне может случиться такое. Приказал тут же боцману хорошенько осмотреть теплоход.

А буренка, полегоньку переступая по обносной палубе, дошла до его половины и тут же прилегла, ибо развернуться здесь не решилась, видимо, из-за близости воды.

Каково же было удивление всех, кто "болел" за мужичка, когда увидели они спокойно пережевывающую жвачку корову, безмятежно лежащую на теплой палубе. И, кажется, испытывала она при сем немалое удовольствие.

Теплоход "Маршал Ворошилов", на котором я был тогда, в 1953 году, первым штурманом, следовал скорым рейсом Москва — Ростов.

Заканчивался август. Мы проходили в районе Вольска. Вокруг тишина. Металлическую и обносную палубы уже чувствительно прогрели солнечные лучи. На поверхности воды не было даже незначительной ряби. Необычно спокойное утро.

Матросы производили утреннюю уборку перед сдачей вахты, пассажиры кое-кто харчевал, некоторые теснились около буфета.

Вдруг ко мне в рубку — а я стоял на вахте — вбежал запыхавшийся матрос Агуреев Иван Ерофеевич, человек бывалый, не первый год на речном флоте, как и многие из его земляков — жителей села Щиловки Ульяновской области, давшего Волге не одну сотню отменных капитанов, штурманов, рулевых, боцманов, матросов. Он выпалил скороговоркой:

— Василий Григорьевич, пассажир купается!

— Ну и что же, — невозмутимо отвечаю я, — пусть себе купается на здоровье, если душ принять захотелось.

"Еще чего не хватало", — подумал я. Но надо что-то предпринимать.

— Почему же ты его не вытащишь?

— Да я боюсь, Василий Григорьевич, и к борту-то подойти: как бы он, сукин сын, увидя меня, не сорвался с руля — ищи его тогда, отвечай за него.

— Ну ладно. Пойдем вместе, — решил я.

И, чтобы не испугать купальщика своей форменной одеждой, я снял китель и фуражку и, в таком "пассажирском" виде выйдя на корму, тихонько облокотился на поручень и помаленьку приближался к месту происшествия, как бы случайно поглядывая за борт. Вижу, "орел" действительно сидит там и держится за сорлинь — цепь, одним концом прикрепленную к корпусу судна, другим — к рулю, чтобы не утерять руль в случае его отрыва. Посидит на верхней, выступающей из воды части руля, отдохнет, потом нырнет в воду, держась за цепь, снова вылезет — повторяет эти свои процедуры. Благо, рули раньше были значительных размеров — и длиннее, и выше — и выступали над водой.

Спокойненько так, будто невзначай, я говорю любителю купаний, парню на вид лет двадцати с небольшим.

— Смотри, ты ведь весь посинел, довольно тебе купаться, погрейся на палубе. Давай руку — помогу вылезти.

Не подозревая, с кем имеет дело, парень согласился, подал мне руку.

А через несколько часов, когда теплоход прибыл в Саратов, мы мирно распрощались с тем парнем. Прощались, правда, не без участия милиции.

Никогда прежде не собирал я грибы и не очень-то в них разбирался. Знал понаслышке — белые, подосиновики, подберезовики. Известно, речники лето проводят в плаваниях.

Но вот побывал наш теплоход с туристами на островах Выборгского залива, где, по рассказам, грибов видимо-невидимо. Ну и кто-то из своих позвал прогуляться в лесу — и я впервые, можно сказать, отправился по грибы. Лес, полянки, овражки, ручейки, озера, —а надо всем этим великолепием голубое небо и настоенный на сотнях трав воздух... И грибы попадаются! И стал я, речник, капитан пассажирского теплохода, грибником.

Капитан-грибник — это, конечно, может показаться забавным. Но что, скажите, приятнее и увлекательнее сбора грибов! Все забываешь—и пассажиро-километры, и недопосадку, и выцветшие заждавшиеся замены занавески в каютах — никаких будто у тебя забот, только эти головастые хитрули выглядывают таинственно из травы и зовут все дальше в чащу.

"Зеленая стоянка" для туристов нашего теплохода была в тот раз в Новоокатове. Пассажиры дружно высыпали на берег. И я, ощущая грибной зов, засобирался с женой в лес. Теплоход оставил на попечение помощника. Оделись с женой по-походному, корзину взяли побольше — и в путь. Прошли пологим берегом Волги, добрались до опушки — и вот мы в лесу. Спустя минут пять жена уже радостно кричала:

— Вася! Нет, ты посмотри, какой подберезовик!

А тут и настоящий красавец, толстый-претолстый боровик в корзину пожаловал. Этак мы, перекликаясь и забыв обо всем на свете, шли и шли дальше. Сначала солнце светило нам, кажется, в спину, потом пробивалось откуда-то сбоку, и уже не слышно было звуков реки, далеко разносящихся окрест, — шума двигателей проходящих по Волге теплоходов, рева моторок, выкриков футболистов на берегу. Кругом была удивительная тишина, и не хотелось нарушать ее словами. Но жена вдруг спросила:

— А ты дорогу запомнил?

Я, между прочим, об этом как-то и не подумал. Чего запоминать, возле реки-то. Однако, пошарив взглядом по сторонам, поежился — а в каком же направлении Волга? И сам над собой посмеялся: подумаешь, тайга— Новоокатово, дом отдыха рядом. А где все-таки?

Ориентироваться можно, помнится, по муравейнику или лишайниками на стволах деревьев. Но — муравейника не видать ни одного, и деревья все ровнехонькие. Да и определю, где север, — поможет ли: недь направление, в каком шли от теплохода, представляю совсем приблизительно. Между тем пора было назад.

Не тут-то было! Куда ни повернем—вроде только что были здесь. Все похоже, все одинаково. Что же делать? Жена поглядывала на меня с явным раздражением. Ну и что? Я же капитан, судоводитель, а не лесник. Со всяким может случиться. Я твердо сказал — надо идти вон на то высокое дерево. Жена, однако, была уверена, что как раз в обратную сторону. Раздражение ее стало выплескиваться через край. Это, оказывается, я во всем виноват. И вообще, я в жизни совсем не приспособленный человек.

И легкомысленный. Все это я узнал за какие-то минуты, но молча продолжал обследовать лес.

— Наверное, на теплоходе уже ищут капитана, а капитан... —.жена взглянула на меня с возмущением. — Стыд какой! Опоздаем на теплоход — такого еще не было. Если еще вообще выберемся...

Я резво изменил направление, жена опять была против, шла позади и все повторяла мне в ухо свое "не туда". Кажется, и у меня поубавилось уверенности. А она свое:

— И черт меня дернул идти с тобой в лес. Какой грибник нашелся. И на что нам эти грибы—есть, что ли, нечего? Чтоб я еще раз в жизни пошла за грибами — ни за что! Позор какой, капитан в лесу потерялся! Небось, уже розыск объявили...

Наконец я решил быть твердым и следовать заповеди: выслушай жену — и сделай все наоборот. Она ворчала, но от меня не отставала. И точно: вскоре мы услышали спасительный пароходный гудок. Правда, до нашего судна было еще далеко, но волжская ширь, блеснувшая впереди, придала нам силы.

По радио уже объявили об отходе теплохода. Все туристы — на борту. И погода нормальная, и никто не мешает отходить, время вышло, а теплоход стоит. "Почему не отходим? — оглядываются недоуменно пассажиры. — Кого ждем?".

А тот, кого ждали, с корзинкой в руках одолевал последний километр, невзирая на свои зрелые лета и служебное положение, бегом, оглядываясь на запыхавшуюся спутницу. Финишные десятки метров было невыносимо тяжелы — и не потому, что бегу были отданы остатки сил. К трапу теплохода я приближался под взорами сотен пассажиров, ожидавших отставшего, которым оказался не кто-нибудь, а сам капитан — зрелище, конечно, поразительное. Хотелось провалиться сквозь землю. И в голову никогда не приходило, что можно очутиться в такой нелепой ситуации.

Теплоход отошел с пятнадцатиминутной задержкой. Уже в каюте, успокоившись, жена твердо сказала:

— Все. Никаких грибов. Одни только нервы... Хватит. Никогда. На обратном пути, едва только вышли из канала имени Москвы в Волгу, жена, задумчиво глядя в окно каюты, сказала:

— Скоро Новоокатово... Ты, Вася, попроси у боцмана вторую корзину, а то с одной неудобно...

Речники старшего поколения, коим приходилось плавать на грузо-пассажирских судах в двадцатые годы, бывали иногда невольными свидетелями преинтересных сцен.

Палубы пароходов были плотно забиты людьми и грузами. Одновременно находилось в рейсе до 700 — 800 пассажиров, да груза еще 400 — 500 тонн. Как говорят, плюнуть негде. О каком уж тут удобном местечке думать палубному пассажиру!

Каждый устраивался, как мог. Одни лежали, свесившись с ящиков, которые были уложены почти до крыши, другие прямо на деревянных бочках, от которых шел одуряющий запах тузлука.

У кого были гроши, тот нет-нет, да и наведывался в буфет прямо здесь, на главной палубе, в узком окне которого виднелось огромное красное лицо буфетчика, который с казанским акцентом громко спрашивал: "Вам как? По-купецкн или по-дворянски?".

Что означало: по-купецки — полфунта колбасы и булка ненарезанная, целиком, а по-дворянски — наоборот.

Один сухонький мужичонка, с реденькой рыжей бородкой, выцветшими светло-голубыми глазами, в черном картузе, в лаптях и поношенной поддевке, устроился прямо на железной палубе, недалеко от барабана (котельное отделение), где палуба всегда нагревается.

Положив спою беспокойную голову на мешок с немудреным содержимым, мужичок временами похрапывал. Но нашелся, как всегда в такой сумятице, воришка, который подсел к спящему мужику и начал потихоньку вытаскивать из-под его головы мешок. Но то ли жулик был не особенно опытен и нетерпелив, то ли уж больно мужичок настороженно спал, но только он, не поднимая головы, спокойно промолвил: "Ты пошто котомку шевелишь? Чай, слямзить хочешь?".

Воришка быстро улизнул, а мужичок, почуяв, что он находится на недобром месте, разыскал вахтенного матроса Ивана Ерофеевича и стал требовать достойного себе места.

Старпом привык к таким претензиям, ему не раз приходилось выслушивать жалобы страдальцев, и все же он громко позвал матроса: "Ерофеич, поди сюда!". Тот мигом оказался у двери старпома: "Я слушаю вас". Старпом, прищурясь, посмотрел на мужичка, терпеливо ожидавшего своей участи, и приказал матросу: "Отведи его в пятый класс!".

Обрадованный и успокоенный мужичок, переступая через спящих прямо на палубе пассажиров, быстро семенил за матросом.

Минуты через три-четыре они вышли на самую корму парохода, где расположены шпиль и судовая лодка, подвешенная на кормовой мачте, а народу столько, что и ступить негде. Ерофеич откозырял мужичку: "Счастливо оставаться, здесь у нас и есть пятый класс". А сам, повернувшись, быстро удалился. А мужичок, остолбенев от всего, что он увидел, только и сказал: "Дык тут все равно густо народу, где ж этот окаянный пятый класс?".

Шел послевоенный сорок шестой год. Пассажирские суда уже спокойно и свободно совершали свое плавание от самой Астрахани и до Москвы.

Первым рейсом теплоход "Свияга" приближался к старинному городу Верхней Волги. Пройдя железнодорожный мост, капитан дал продолжительный привальный свисток.

Семен Кузьмич, пожилой матрос, засуетился. В Астрахани подкупил он довольно дешево рыбки — сазана, леща да воблы и приготовился теперь продать свой товар с прибытком. Вместе с ним в каюте находилась его жена Пелагея, бабенка, острая на язык и пронырливая. Она принялась поучать своего благоверного:

— Мотри, Сема, хорошенько, не торопись, не проторгуйся, а то вон оне купцы какки хитры, выбирут хорошую рыбку, а мелочь-то потом попробуй сбагри.

— Чай, знаю без тебя, ровно впервой. У меня не пролетит ни копеечки. Ты сама-то мотри, чтоб чего в суматохе из каюты не выперли.

После непродолжительных маневров теплоход ошвартовался, подали трап. "Купцы", две пожилые женщины, устремились к каюте Семена Кузьмича, видимо, не впервой. У каюты их настороженно поджидала Пелагея. Когда они вошли, Семен закрыл дверь изнутри накрепко. Как раз в что время на судно быстрым шагом вошли два милиционера. Их решительные лица говорили о том, что они прибыли сюда не ради прогулки. По судну сразу же разнеслось: "Милиция пришла!".

Третий штурман, пожилой, из лоцманов, Сорокин, стоявший в это время у трапа и сообразив, что к чему, быстро побежал по обносной палубе к окну Семена: "Милиция!".

В каюте Семена замешательство. Что делать? Попасть в милицию, мыслимо ли, вдали от своего города, да и возраст не тот "разгуливаться" по дальним весям.

—Вот что, Пелагея! Открывай лючонок в полу, что для мусора, выбрасывай все к чертовой бабушке в воду. Наторговались!

Что было в каюте рыбного, все оказалось за бортом. А чтобы и следа не осталось, Семен и Пелагея стали обильно обрызгивать одеколоном и стены, и пол, чтобы и духу рыбного не осталось.

Покупательницы оторопело, с особым сожалением смотрели на хозяина каюты, как тот суетливо и безжалостно расправлялся с таким ходовым товаром.

— Ну, Сема! Открывай дверь, теперь уже надежно, инда от одеколона голову мутит, — сказала Пелагея. Оба приосанились, сделали умиленные лица...

У каюты никого не было. Оказалось, что след милиции давно простыл.

А вахтенный матрос сказал:

— Да они к капитану приходили, он для них пакет вез. Семен, ничего не сказав Пелагее, прошел в пролет и, облокотившись на пролетную решетку, жадно тянул махорочный дым. И сейчас же с кормы прибежала проводница:

— Глянь-ка, Семен, не твои ли плавают лещи за кормой-то?! Такие здоровущие, инда прыгнула бы сама за ними, да вода-то больно холодная. А тут еще и кто-то из матросов соли подсыпал:

— Гляди-ка, Кузьмин, как ребятишки вылавливают твоих лещей из воды. Чистый барыш.

— Ишь, невидаль какая. Сами целы и ладно, — буркнул Семен Кузьмич.

Когда капитан маленького буксирчика "Нырок" заболел, временно назначили капитаном его дублера, Семена Кузьмича Отрышкина. Так повелось еще с молодости: прежде чем что-либо сказать, Семка высовывал язык на предельную длину и обдумывал свою мысль.

И теперь, находясь уже в среднем возрасте, он не оставлял своей привычки.

Его буксирчик занимался подводкой и отводкой шаланд-грязнух от черпакового земснаряда. Земснаряд же тогда выполнял одно из ответственнейших заданий для улучшения судоходства в районе города Астрахани. Он прорывал канал, который должен был соединить Кривую и Прямую Болду, перед железнодорожным мостом, почти в их истоках.

На этот раз Семен Кузьмич заступил на вахту, когда грязнуха заканчивала погрузку грунта вместе с водой, почти до самого верха, на уровне комингсов (бортов трюма).

— Отдать швартовы! — когда на земмашине остановились черпаки, гаркнул Кузьмич на не особенно расторопного матроса Силантия Вер-блюдова, много лет проработавшего на грязнухах и знающего себе цену.

— Отдал, отдал уже, чаво разорался на весь караван, — недовольно буркнул Силантий.

Капитан дал полныйход своему буксирчику, ион, пыхтя, потопал вдоль земмашины, с грязнухой, на выкачку грунта. И из трубы "Нырка" валил, что есть мочи, густой дым. На буксирчике были две паровые машины по 80 сил.

Выбравшись из лабиринта тросов, учаливающих земмашину с берегом и якорями, букснрчик с грязнухой, развернувшись, пошел по течению, по Прямой Болде. Через 20—25 минут буксирчик был уже на месте, и капитан приготовился сбрасывать грунт.

Семен Кузьмич приноравливался ближе к берегу, где шла забивка нового металлического шпунта — строился новый причал для рыбников, и туда сбрасывался грунт. По установившейся привычке он выглядывал из окна рубки, неизменно и на этот раз держал язык высунутым изо рта. Как стрелка магнитного компаса точно показывает мореходу направление движения корабля, так и язык Семену Кузьмину служил тем "регулятором", с помощью которого он взвешивал и определял свои действия на маневрах своего буксирчика.

— У многих судоводителей есть свои привычки, которые постоянно проявляются в работе, на мостике, — оправдывался Кузьмич, когда кто-либо с каравана делал ему замечание относительно высунутого языка. — Иные при швартовке суда, — продолжал Семен Кузьмин, — когда оно "позволяет лишнего" идти вперед или назад от пролета пристани, наклоняются в противоположную сторону, стараясь как бы своим наклоном туловища "создать противовес" и "задержать" движение судна, "остановить". Другие, стиснув зубы, производят сложные маневры судна. Третьи, во время швартовки судна, часто переступают с ноги на ногу, как бы подергиваясь. Есть даже такие, у которых в это время появляется необходимость держать в руке мякиш хлеба, сжимая его так, что он потом превращается в твердый катыш, который может храниться у хозяина в карманах брюк годами.

Здесь обнаруживается психологический фактор. Все эти манипуляции судоводитель делает произвольно, не контролируя самого себя, нервничая, часто без нужды перекидывает ручки телеграфов и тем мешает сам себе в выборе правильного маневра судна. Есть категория без толку кричащих судоводителей, которые отдают нередко противоречивые команды, путаясь в них сами.

Еще Верблюдов не успел открыть затворы на грязнухе, чтобы сбросить грунт на дно реки, как буксирчик в полной неожиданности для Кузьмина стукнулся корпусом обо что-то неизвестное, находящееся под водой. От такой неожиданности Семен Кузьмич крепко сцепил челюсти, клацнул зубами, как бы испугавшись такого толчка. Но так как язык у него всегда находился на "своем штатном" месте, он его просто откусил. Рот его сразу же наполнился кровью, и он уже не мог отдавать команды Верблюдону. Верблюдов самостоятельно причалил буксирчик к берегу. Вызвал "скорую помощь" и отправил своего капитана-неудачника в больницу.

Долго еще на караване земснаряда шутили, когда, излечившись, Семен Кузьмин вновь вернулся на свой полюбившийся "Нырок". Злые языки бросали ему вслед: "Не зевай", или "Держи язык за зубами". Как память от такого почти "трагического" случая, на языке Семена Кузьмина еще долго красовался уплотненный шов-поясок, след откусанного языка. Этот случай чуть было не отобрал у Кузьмича возможность общения с цивилизованным миром.

Весной 1944 года Волга начала вскрываться к концу марта. Из Астрахани в начале апреля вышли вверх буксирные пароходы с металлическими нефтяными баржами. До Саратова караваны шли редким ледоходом, кое-где попадались огромные ледяные поля, и судам приходилось с особой осторожностью обходить их, а иногда отстаиваться в безопасных местах.

Через недельку после выхода караванов отправился до Горького грузо-пассажирский теплоход "Байрам-Али", которым командовал капитан Горячев Борис Александрович, человек смелый и предприимчивый. Высокого роста, плотный, широкий в плечах, любил судно и реку до самозабвения.

Судно с осторожностью добралось до Хвалынска, а затем и до Сызрани. Заметно было, как солнце усиливало сиою "работу", под его теплыми лучами начинали подтаивать льдины и, сталкиваясь между собой, постепенно разрушались.

Наконец в полночь осталась позади Сызрань со своими многочисленными воложками. Утром теплоход прибыл на куйбышевский рейд.

Учитывая, что ледоход еще силен, портовики в это время обычно избегали выставлять дебаркадеры, опасаясь поломок.

Судам приходилось в этих случаях спускать свою лодку-завозню и с ее помощью высаживать на берег и принимать пассажиров.

На подходе к городу на мостик, кроме капитана, собрались все помощники, рулевые и боцман. Решался вопрос: как лучше ошвартовать судно к берегу. Здесь всегда было сильное течение, а сейчас еще и редкий ледоход.

Борис Александрович подвел судно к берегу, приказал отдать оба якоря и спустился на главную палубу. Здесь, в носовом пролете, уже были и старший помощник, и вахтенные, и сменившиеся матросы — каждый старался дать совет.

Начали нервничать и немногочисленные пассажиры: дескать, не могут ничего сделать речники, смекалки у них маловато и так далее.

Не придавая особого значения плывущему между берегом и судном льду, капитан, осмотревшись, спросил старпома:

— Ну как, Сергеич, кумекаешь?

— Да как, Борис Александрович, сложно ведь, главное, на берегу никого нет и некому принять швартовы, а то бы...

— Что сложно, это я и без вас вижу. А все-таки какой нам маневр избрать, а?

— Да и вода, как огонь, холодная, — пробурчал боцман Силантьев с красным, бугристым лицом и пышными седыми усами. — В такой воде и околеть запросто, никакая баня не отогреет...

Капитан выслушал все замечания и... стал раздеваться. На палубу полетели суконные брюки, китель, фуражка, ботинки.

"Смотри, смотри, раздевается! — пронеслось среди присутствующих-— Куда это он?".

Капитан уже не слушал, он был озабочен швартовкой, а потому готовился к прыжку, ожидая, когда проплывет очередная льдина вдоль судна, чтобы по чистой воде добраться до берега.

Старпом только и сказал: "Да вы-то зачем, обождите, чай, кто-нибудь появится на берегу!".

— Сколько же ждать, людей надо высаживать. Не утону. И подойдя к самому борту, набрав воздуха, солдатиком, как делают мальчишки, прыгнул в воду. Вынырнув, капитан громко отфыркивался, потом быстро направился к деревянным сваям на берегу и вскоре принял швартовый конец с судна. С помощью брашпиля боцман подтянул судно к берегу. И, несмотря на то, что капитана пробирал озноб, он, не торопясь, спокойно подождал, когда боцман положит трап на берег, и только тогда поднялся на судно.

— Ну и дела, — сказал рулевой Глухов, — никогда не отступит, всегда найдет выход. Вот командир так командир!

— А что же ему оставалось делать, если вы все отвернули носы в сторону? — проворчал боцман.

И тем не менее во всем остальном Главков был удивительно доверчив и к тому же невозмутим. С ним вместе работали вторым помощником капитана Владимир Кандалов и третьим помощником Андрей Лепфнер — два дружка. Они частенько, шутки ради, совершенно беззлобно, подстраивали всякие ситуации, в которые попадался капитан.

Напился матрос, не вышел на вахту. Лепфнер — к капитану.

— Яков Федорович, как быть, может, списать его за пьянку на берег, подлеца, сколько можно терпеть?

— Да, да, списать с судна, так и укажите в приказе. Подготовили приказ, вывесили на всеобщее обозрение в пролете на главной палубе. Является Кандалов и говорит:

— Яков Федорович, а не много ли, сразу списывать-то, а то и нам, пожалуй, за это не поздоровится.

— Да, да, — соглашается Главнов, — полегче бы для начала надо. Объявите ему, сукину сыну, на первый раз выговор, пусть знает.

Приказ Лепфнер переделал и вывесил снова, вес члены команды опять его прочитали. Затем Лепфнер приходит к капитану:

— Яков Федорович, как-то не того получается, вдруг с проверкой нагрянут на судно, увидят наш приказ и скажут, что вот, товарищи, у вас, оказывается, пьянка на судне. Почему такая недисциплинированность? Давайте, Яков Федорович, совсем приказ снимем, будто его и не было, а с матросом мы, как следует, потолкуем.

— Ну-ну, снимите приказ к черту, а то и в самом деле накличем на себя неприятности, ведь у нас все показатели хорошие, только вот одна промашка.

Сняли и этот приказ.

На другой день в рубку к капитану поднимается Кандалов и жалуется:

— Яков Федорович, до каких пор я буду работу за третьего капитана выполнять: кассу веду, и отчеты составляю за него, примите, пожалуйста, меры к Лепфнеру.

Капитан приказывает немедленно вызвать третьего помощника, а Кандалов тем временем уходит из рубки. Является Лепфнер, зная наперед, что здесь побывал Кандалов:

— Я вас слушаю, Яков Федорович.

— Как же так, Андрюша, оказывается, за вас всю работу делает второй помощник. Чем же вы занимаетесь, почему не выполняете своих обязанностей, а перегружаете Владимира Арсентьевича?

—Яков Федорович, вы послушайте меня, ведь он, прохвост, не только мою работу — и свою ведь не делает, я же за него принимаю и сдаю на каждой пристани грузы, даже все сдаточные ведомости после вахты оформляю, готовлю к очередной пристани.

Главнов приказывает вызвать в рубку Кандалова, а Лепфнер поскорее удаляется. Так и придумывали эти друзья номер за номером, о которых знала не только своя команда, но и экипажи других судов.

Находясь много лет на мостике, один капитан имел привычку пить чай в рубке через час — два. Чай ему подавал матрос с нижней палубы из камбуза в одной и той же эмалированной кружке.

Однажды вместе с капитаном в рубке находился его друг, случайно оказавшийся в рейсе и поднявшийся поболтать.

Вдруг дверь открывается и матрос подает капитану кружку чая, наполненную до краев.

Гость обратил внимание на эту деталь и поразился: "Как же это ты, братец, умудряешься подняться на три палубы по стольким трапам и не

разлить чай?".

Тот ответил простодушно: "Да очень просто, я давно уже приспособился".—"Как это?".—"А вот так. Я полную кружку никогда не наливаю, а для запаса набираю полный рот остуженного чая и перед там, как войти в рубку, выливаю в кружку. Вот она и полнехонька...".

В дореволюционные годы капитанам волжских пассажирских судов нередко приглашали прибалтийских немцев— бывших морских офицеров.

Судовладельцы держали их ради рекламы, хотя немцы не знали толком ни Волги, ни портовых городов, ни даже названий пристаней. Плавали, в общем, за широкими спинами волжских лоцманов. Оттого и греху, и смеху случалось немало.

Бывало, подходит пароход к порту, а капитан спрашивает: "Бнтте, какой корот?", — Самара, Карл Фрицевич, — отвечает лоцман. Капитан выходит на мостик, долго всматривается в ночные берега и наконец подзывает штурвального: "Иван, где наша пристань?".

— Да во-он, самый большой, макаровский дебаркадер, третий сверху, наш в точности и есть.

• Корош! Ступай рубка!

Капитан сходит на нижнюю палубу и вдруг видит и стельку пьяного матроса, "Выгнать вон с парохот!". Утром провинившийся идет к боцману, падает в ноги, просит, бога ради, заступиться.

—Попроси, Силыч, старпома за меня, а? Семья—шесть ртов. По миру, что ли, идти?

— Дурень ты. Нахлебался, черт эдакий, да еще и валяешься на палубе. Ну ладно, в последний раз, Степан, за тебя ручаюсь!

Боцман идет к старпому. Так, мол, и так, жалко мужика, и в самом деле пропадет. После долгих уговоров тот идет к капитану.

— Карла Фрицевич, — говорит, — тут в Лысково сел мужик один. Просится к нам матросом. Здоровый малый, при мне поднял на баланку больше двенадцати пудов. Нам — в самый раз. У нас ведь теперь аккурат одного недостает, а грузов-то, сами понимаете, сколько.

— Я не возражай. Принимай. Корош будет!

И опять "уволенный" матрос служит на том же пароходе.

В порту к кораблю постоянно подходили ребятишки, мы подкармливали их, чем могли. Ребята стали являться смелее, прихватывая даже с собой котелок и ложку, как и подобает "солдату".

К двенадцати и девятнадцати часам они уже теснились у борта, зная, что в это время на корабле обед и ужин. Мы оставляли в общем котле небольшой "задел", который позже раздавался коком или кем-нибудь из матросов, чаще старшиной группы мотористов Руденко. У нею и Севастополе остались жена и двое маленьких детей, и он с отцовской заботливостью суетился около этих худеньких мальчиков и девочек, стараясь хоть понемногу покормить их всех.

Неожиданное событие взбудоражило наш экипаж. На берегу, у борта корабля, мы увидели женщину с двумя медвежатами. Братцы-матросики, словно по авралу, кинулись к зверям, бросив судовые работы. Медвежата, не обращая внимания на людей, затеяли борьбу, неуклюже переваливаясь, катались по земле, вызывая восторг всех присутствующих. Жора Брайко, рулевой, оценив обстановку и тотчас вступил в торг с женщиной, оказавшейся женой лесника. Скоро дело было улажено, и за пятнадцать килограммов крупы один из мишек поступил в наше распоряжение. Разумеется, корабельный кладовщик Иван Демченко, как и любой бы снабженец на его месте, стал энергично протестовать, но мы обещали сэкономить крупу.

Миша, или, уважительно, Михаил Иванович, стал членом нашего экипажа. Второго медвежонка, названного Машей, купили моряки с другого корабля. Известно, моряки частенько, еще с незапамятных времен, брали с собой в походы медведей, предпочитая, конечно, маленьких. Не склонные к унынию зверята скрашивали суровую морскую жизнь.

С первого дня пребывания Михаила Ивановича на борту начались курьезы. Очень быстро он понял, что такое колпит. Питание— прежде всего, и как только кок вынес остудить на палубу бак с компотом, Миша, привлеченный заманчивым запахом, был тут как тут.

Попробовал сунуться в компот рылом, но обжегся. Впоследствии он, рыча, подходил к баку, усаживался около и обхватывал его всеми четырьмя лапами... Жалея Мишу, так самозабвенно любившего компот, каждый из нас в обед оставлял в кружке недопитой свою порцию. Догадливый сластена на задних лапах проходил по рядам вдоль столов с открытой пастью, мы по очереди выливали в нее остатки ароматной жидкости.

Недели через три Миша освоился настолько, что начал шкодить по-серьезному. Спустившись вниз, где размещался рядовой состав, он двигался по коридору, останавливаясь у каждой каюты и пробуя открыть дверь. Если она подавалась, он заходил внутрь и давал "концерт": раскрывал койки, бил посуду и в довершение кувыркался на постелях. Потом перебирался в следующую каюту. Понимая, что он шкодит, заслышав чей-нибудь голос, быстро эвакуировался на палубу.

Жил я в каюте с радистом Митниковым. Несу вахту у трапа, вдруг зовут меня с борта. Поднимаюсь и вижу около моей каюты хохочущего лейтенанта Иващенко. Что же его развеселило? Заглядываю к открытую дверь — и мне, честно говоря, не до смеха. На моей нижней койке, застланной белой простыней, возлежит Михаил Иванович, вытянувшись во весь рост. Голова его покоится на подушке. Но, по всему видать, на постель он завалился не сразу, а сначала "поработал" в каюте: вытащил картонный ящик с яблоками, наелся до отвала, раскидал лежавшие там же пачки махорки и уж потом соизволил залезть на койку.

При моем появлении он и ухом не повел, продолжал безмятежно посапывать. Наверное, удовольствие он получал немалое, ведь не часто выпадало ему почивать на белоснежной постели.

Случалось, Михаил Иванович нарушал дисциплину, в самоволку уходил в город — было такое в Туапсе, и тогда милиционеры или военный патруль препровождали его обратно на корабль, разумеется, в окружении целой ватаги ребятишек, которые знали, где проживает косолапый. Приведенный из города, Михаил Иванович виновато, но спокойно, не теряя достоинства, поднимался по трапу на палубу.

Зверь был вполне опрятен и, можно сказать, обладал морской культурой. По малому и по большому он, умница, ухитрялся ходить за борт. Спал он обычно недалеко, в двух — трех метрах от вахтенного.

А в бою мы запирали его в кубрике.

Рос Михаил Иванович быстро. В единоборство с ним вступать уже не решались. Кок Медков раньше выгонял медвежонка с камбуза, а год спустя никакими средствами не мог избавиться от его настойчивых посещений. Иногда Миша тихонько, пока кок был занят приготовлением флотского борща, пробирался на камбуз и сбрасывал себе с противня румяные пирожки с мясом или какое иное лакомство.

Услышав возню за спиной, Медков с негодованием кидался на пришельца, ухватившись за шерсть, силился вытолкнуть в коридор.

Пить Михаил Иванович научился из крана, выведенного на открытую палубу. Лапой он бил по маховику крана и — рано или поздно — поворачивал в нужную сторону, пускал струю и ловко пристраивался к ней снизу, стоя на задних лапах.

Матросы линкора много раз видели Михаила Ивановича на нашей палубе, знали, на какие трюки он способен, и с ликованием приняли его у себя. Так мы распрощались со своим любимцем и потом частенько, вспоминая его, даже раскаивались, что рано передали в чужие руки.

Крысы корабля — беда. Они забираются внутрь корабля, расселяются в самых, казалось бы, недоступных закоулках, перемещаются по разверсткам труб, находят продовольственные баталерки, кладовки, холодильники. Быстро увеличивают свое потомство.

— Как-то наш корабль, — рассказывает командир отделения минеров Иван Баранов, — стоял в порту Поти, у мола, на котором находился огромный холодильник. Полная тишина. На небе луна, на причале светлым светло. Я дежурил по кораблю. Спустился по тралу на стенку. Облокотился на поручень трапа и просматриваю вдоль борта корабля.

Минут этак через 20 — 30 крыса, возвратившись с корабля, быстро направилась в сторону холодильника. Мне было очень интересно наблюдать за дальнейшим ее поведением. Первое, что пришло мне в голову: что-то ей не понравилось, и она покинула корабль. А вдруг она "профессиональный" разведчик?

Прошло с полчаса, вижу: движется целая стая, огромное темное пятно на светлой бетонной, хорошо освещенной луной причальной стенке. "Разведка", видимо, зная дорогу, смело вела свою стаю на новое местожительство. Здесь уж я показал себя: швырнул в стаю камнем, она сначала остановилась, потом развернулась и направилась снова в свои "апартаменты".

Крысы на корабле—беда. Всем личным составом кораблей приходится бороться с ними: ставить капканы, различные ловушки.

Договорились так. Кто поймает крысу, должен поднести ее к каюте военфельдшера, тот зафиксирует улов, а значит, увольнение на берег, считай, обеспечено. Вот как-то Григорьев, наш комендор, огромный моряк-богатырь, на гражданке был заметный спортсмен, подошел к окну и, удерживая крысу за хвост, крикнул военфельдшеру: "Запишите!".—"Записал! — ответил "статистик". — Иди выбрасывай!". Григорьев обошел вокруг комингсов трюмов, отдал пулеметчику Пономареву крысу. Тот тоже, продолжая держать крысу за хвост, показал ее фельдшеру: "Хорошо! Записал".

И так крыса побывала в пяти-шести руках, и все были записаны в кондуит как хорошие охотники. И всего за одну крысу пять-шесть матросов прогуливались по Сухуми, пробовали мандариновую водочку. Во время войны увольнение на берег как таковое было запрещено, поэтому братцы-матросики всеми путями находили лазейки, чтобы побывать в городе: то за фильмом, то в госпиталь — "лечить" зубы, а то и за "уничтожение" крыс. А как же! Во всем нужна находчивость.

Кто из моряков Черноморского флота времен войны не знал эскадренный миноносец "Бойкий" и его командира Г.Ф. Годлевского. Недаром его и еще нескольких командиров — капитанов Ш ранга С.С. Воркова, В.Н. Ерошенко, Н.Я. Мельникова и других — матросы называли в шутку "оторва" Черноморского флота. Под этим словом понималось все положительное: их смелость, находчивость, умение рисковать и выходить победителями. Например, эсминец "Сообразительный" не только сам не погиб, но за всю войну не потерял ни одного человека из своего экипажа. Недаром "Бойкий" был награждал орденом Красного Знамени, а "Сообразительный" удостоен чести называться гвардейским.

Как-то после выполнения очередного боевого задания "Бойкий" прибыл с эвакуированным населением Севастополя в Батуми. После недолгой стоянки он должен был взять на борт батальон пехоты с вооружением и обеспечением и срочно все доставить в осажденный Севастополь.

Несколько матросов "Бойкого", сопровождая киномеханика в город, "нечаянно" оторвались от старшего, но скоро попались на глаза патрулю. Хотя шла война, однако форма одежды должна была соблюдаться. Бывали случаи, когда моряки нарушали эту заповедь. То подворотничка не было, то бляха не совсем ярко поблескивала, а то и просто матросы проходили мимо патруля и не приветствовали его, как требует устав службы. И надо же такому случиться: старший патруля "прицепился" к матросам "Бойкого", задержал их и привел в комендатуру.

Погрузка и посадка на "Бойкий" шла своим чередом, все торопились, Севастополь ждал пополнения, осажденным было тяжело. Скоро выход в море. Из комендатуры сообщили на корабль, что трое матросов задержаны, а комендант и не думает их отпускать. Доложили командиру корабля Годлевскому. Он, оценив обстановку, отдает приказ мичману Макарову: "Срочно отправиться в комендатуру и передать мой приказ коменданту: "Если он через 15 минут не освободит моих матросов, "Бойкий" откроет огонь по комендатуре из главного калибра!". Через десять минут матросы были на эсминце, закончились погрузка и посадка пехоты. Оставив Батуми, корабль "полетел" в Севастополь. Как потом стало известно, командир "Бойкого" за выполнение особо важного боевого задания был представлен к ордену Ленина, но командующий флотом снизил на одну ступень награду Годлевскому. Он получил орден Красного Знамени: не осталась незамеченной попытка "открыть огонь" из главного калибра по комендатуре Батуми.

После 250-днеиной обороны Севастополя наши поиска по приказу ставки Главнокомандования оставили город. Комендант города, подполковник Старушкин, бы назначен комендантом вновь образованной главной базы Черноморского флота города Поти.

По-другому смотрел на все "упущения" матросов Старушкии. Настоящий педант, он всегда сам был аккуратно одет: мундир с начищенными до блеска пуговицами, такие же ботинки. Имел привычку стоять и наблюдать за ходом "морского люда". При этом всегда держал правую руку под полой кителя или шинели, между второй и третьей пуговицами сверху.

Однажды на мосту через Риони подходит Старушкин к старшему патруля и спрашивает:

— Сколько задержали?

— Пока никого, товарищ подполковник, — отвечает мичман.

— Как это никого?

— Да так, все вроде бы по форме, трезвые проходят, — поедая Старушкина своими черными глазами, отвечает мичман.

— Вот видите, — говорит старший патруля коменданту. — Все в порядке: одеты по форме и приветствуют, как положено по уставу. За что же их задерживать?

— Не можете вы нести, как следует, службу! — ответил Старушкин.

— Матросы, подойдите ко мне, — строго приказал комендант. Матросы подходят и, насторожившись, "поедают" его глазами.

—Дыхни! — приказывает Старушкин то одному, то другому задержанному.

Матросы дыхнули. Спиртного не чувствуется.

— Вот видите, товарищ комендант, что я вам говорил, — мягкий упрек послышался в голосе мичмана.

— Обход. То бишь патруль, — поправился Старушкин. — Заберите их в комендатуру!

— Так они... — смущенно оправдывался мичман.

— Все равно к вечеру напьются! — отвечал комендант.

После окончания двухмесячного обучения в объединенной школе в Севастополе в 1940 году краснофлотец Андрей Долгов оказался на корабле Черноморского флота, который стоял на завершающем ремонте в Килен-бухте.

Когда Андрей поступал на борт корабля, его, как водится, встретили многочисленными вопросами: откуда, где служил и т. п.

Только он ответил, что из Костромы, сразу услышал успокоительные для его уха слова:

— А, Костромушка-Кострома, родимая сторона!

Произнес это слово веснушчатый, хитро улыбающийся краснофлотец. Так Андрей познакомился со своим земляком-костромичом Петром Полетаевым, уже прослужившим на флоте четыре года.

Как-то Андрей был дневальным по кубрику. В спокойное, послеобеденное время сел писать маленькое письмо-объяснение своей девушке, электрику с завода, от имени своего земляка Полетаева, командира отделения минеров, который, будучи не очень образованным и ловким в подобных делах, попросил Андрея оказать такую любезность. Естественно, не помочь товарищу он не мог. И тут в кубрик зашел дежурный по кораблю техник-индентант Орел, среднего роста, плотный, с острым взглядом черных глаз, с крупной черной бородавкой на левой щеке. С ним же дежурный по низам Гончаров.

— Кто дневальный? — крикнул во весь голос Орел. Понимая, что Андрей попался, шустро выбегает из дальнего угла, где сочинял письмо, и начал выправлять свое положение:

— Слушаю, товарищ...

— Прекратить! — прерывает Орел.

— Вы чем занимались?

— Да вот — заправлял койки...

Орел, разумеется, посчитал, что он докладывает не по существу, и, уходя, резко бросил:

— Наряд вне очереди, на камбуз!

Па этом их близкое знакомство, увы, не кончилось. Назначенный в наряд помогать коку, Андрей был разбужен на другой день очень рано — подготовить плиту, залить водой котлы.

Первым делом Долгов пошел на ют, где висели говяжьи, свиные и бараньи туши, вырезал хороший кусочек мягкой свинины и, слегка отбив, стал жарить. И только принялся чистить картофель, как на камбуз влетел тот же Орел и спрашивает:

— Ну как дела?

— Идут, — отвечает Андрей.

Вдруг взгляд интенданта остановился на сковородке, от которой разносится аппетитный запах.

— Это что?

— Мясо.

— Я вижу, что мясо. Вы кому готовите?

— Себе.

— Как себе?

Разъяренный Орел велел ему положить мясо в котел, что он и сделал без энтузиазма, и пригрозил доложить помощнику командира. Когда Орел вышел, он выловил мясо, дожарил, и уплетая его с картофелем, размышлял, что ему будет.

Оказалось, еще один наряд вне очереди, но не на камбуз — тут он доверие потерял, а рассыльным у дежурного по кораблю, что он воспринял как "повышение".

И значительно позже, когда корабль иступил уже и строй действующих, выполняя боевые задания под Севастополем, помощник командира нет-нет да и напомнит Полетаеву: — Ну, как, Кострома отбивная?

— Ничего, я бы рад повторить, — отвечал Долгов.

Базовый тральщик "Защитник" в Великую Отечественную войну следовал из Севастополя в Новороссийск с эвакуированными. Был среди пассажиров человек, ничего общего, видимо, с морем не имевший и поэтому воспринимавший все, что видел на судне, в диковинку. Вот обратил он внимание на вахтенного, стоявшего на площадке, расположенной на самой верхушке мачты. "Что он так долго на ветру торчит, почему не спускается?". — И решил получить ответ от самого матроса.

А ларчик-то просто открывался. На мачтах военных кораблей постоянно дежурили матросы-наблюдатели, следившие за горизонтом, плавающими минами и т. д. Дождавшись, когда матрос сменился с вахты и спустился на палубу, пассажир стал его расспрашивать о службе, о жизни. И как бы между прочим спросил: "А не страшно вам там, наверху, во время шторма?".

— Что вы, — услышал он в ответ, — ко всему привыкаешь. Главное — корабль у нас хороший и командир боевой. Вот скоро будем подходить к Новороссийску, там частенько дует бора, ветер такой, норд-ост по-нашему. Так вот, я это место больше других люблю, специально его поджидаю. А если после вахты сплю, непременно велю разбудить. Перед Новороссийском я, знаете ли, и в душ не хожу. Беру мыло с мочалкой — и на мачту.

— Это зачем же? — интересуется пассажир.

— А вот зачем: корабль ложится на правый борт, я, не сходя с мачты, окунаюсь. Пока он возвращается на киль, я намыливаюсь. Ложится на левый борт — опять окунаюсь. Подходим к городу, я на палубу спускаюсь чистенький, как из бани.

— И не страшно?

— Привычка! Чего же бояться?

— Ну ты и врать, я чуть было поверил!

— Ну ты и слушать! — рассмеялся матрос.

Трудно, неимоверно трудно было минзагу добираться с кавказского побережья в осажденный Севастополь. Имея на борту батальон пехоты, десятки тонн боезапаса и продовольствия, преодолевая сначала штормовое море, на подходе к Крыму налеты вражеской авиации, а потом и обстрелы немецкой артиллерии, корабль все же и на этот раз благополучие пошел в Северную бухту и "спрятался" под защиту теперь уже своих батарей.

Сразу же кораблю было указано место выгрузки. Время торопило, и командир корабля капитан-лейтенант Фокин и помкомандира старший лейтенант Игнатенко хорошо понимали, что всякое промедление поставит корабль под угрозу.

После хорошо продуманной выгрузки сразу же на корабль было погружено военно-морское имущество, взяты на борт раненые и гражданское население, эвакуировавшееся на Кавказ.

С декабря на севастопольском рейде стало небезопасно находиться кораблям. Проникавшие в город немецкие корректировщики наводили огонь фашистской артиллерии и, буквально через полчаса у борта прибывшего корабля начинали падать снаряды. Кораблям приходилось часто менять место якорной стоянки.

... В неспокойное море корабль вышел к полуночи. Темно, неприветливо. Слева по борту еле-еле проглядываются очертания крымских берегов. Уже заметно, как переваливается корабль с борта на борт и в левую скулу нет-нет да ударит крупная волна.

Слышится голос командира корабля: "Смотреть в оба!". Минзаг только-только миновал опасный район, район минных полей.

Тревожно. Соленая, едкая темнота прочно приклеилась к борту корабля.

И вдруг на мостике все, кто нес ходовую вахту, услышали из темноты:

— Товарищ помком, разрешите обратиться! — Голос старшего лейтенанта Гилевича был тревожен. Помком сразу почувствовал что-то неладное.

— Обращайтесь!

— Беда! Одна пассажирка надумала рожать...

— Что? — растерянно переспросил помком, хотя понял все сразу.

Ох, некстати сейчас это, не вовремя. И тут же, чуть заметно улыбнувшись, он на мгновение оглянулся на пылающий Севастополь.

А сам подумал: жизнь-то не прекращается, несмотря на войны, смерть и беды...

Командир корабля тотчас отдал приказ: "Роженицу немедленно направить в корабельный лазарет! ".Здесь же на ходовом мостике находился и комиссар корабля Кулинич. Командир предложил комиссару и помкому спуститься с мостика и проверить, как идут дела в лазарете. На стук дверь не открыли. Однако на повторные стуки дверь приоткрылась, и высунулось крупное, добродушное лицо краснофлотца-санитара Григория Кравченко.

— Ну шо надо? — недовольно спросил он, забыв субординацию.

— Трошки потерпите. — Игнатенко стал пояснять причину прихода, спросив, как и что там.

Кравченко лишь рукой махнул:

— Та охолоньте малость! Женщины вже туточки на подмогу пришлы, а как же? Дохтур приказал больше никого не впускать. — И дверь тотчас захлопнулась. Они стояли растерянные, и вдруг кто-то за спиной помкома выдохнул:

— Товарищ старший лейтенант, а если парень родится, Николаем назовем? Пусть знает, что жизнь его началась на минзаге "Николай Островский"! Эта мысль тут же была подхвачена всеми матросами и пошла гулять по боевому кораблю: крестник будет у минзага, непременно Николай.

Несмотря на сложность перехода, на корабле царило приподнятое настроение ожидания. И будто посветлели лица пассажиров и членов экипажа, когда по всему кораблю разнеслось: человек родился, девочка.

Чей-то грубоватый матросский голос вещал: "Матерью будет, орлов вырастит, но она всегда будет помнить и гордиться тем, что родилась на корабле, носящем имя Николая Островского".

Матросы в походе стирали и гладили простыни, в ход пошли старые мягкие фланельки на теплые пеленки, сделанные находчивыми матросами из боцманской команды.

И молодая мать была бесконечно благодарна экипажу корабля. Никто не произносил слов, только главный боцман, уже будучи дважды отцом, как самый старший по возрасту, тихонечко, по-отечески напутствовал ее, как уберечь малышку. А самый молоденький матросик, недавно прибывший на корабль, Петро Красношапка вдруг как-то робко спросил: "А как вы будете свою малэньку кликать?".

Мать посмотрела тепло на матросика, улыбнулась и ответила:

— Марией будет, в память моей мамы, погибшей в Севастополе. Теперь у меня никого нет, только вот эта крошка.

Когда корабль прибыл на Кавказ, помощник командира Игнатснко сделал выписку из вахтенного журнала — выдал матери справку, официальный документ о рождении ребенка в Черном море. В документе точно были указаны координаты рождения: широта и долгота.

Не увидишь теперь у чувашей на ногах лаптей. На всех давно современная обувь, хотя лапти всегда были самой удобной, простой и дешевой обувью для крестьянского населения. Лапти также носили и городская беднота, рабочие-грузчики.

Теперь на пристанях Чувашии можно увидеть разве лапти-сувениры, которые охотно покупаются многочисленными туристами, как дань прошлому.

И вот в связи с этим мне пришла на память одна притча, рассказанная еще в 1939 году лоцманом Шушпановым, родом с Оки, где лапти так же были не редкостью.

"В давние времена как-то немецкий император пригласил русского царя, а с ним и русских инженеров, на встречу с немецкими инженерами. Но так как в России тогда было инженеров раз, два и обчелся, на встречу послали тульских самоварников.

Русским инженерам после официального приема была предложена машина небольших размеров, которую надо было разобрать и снова собрать. Как ни бились, ни старались русские "инженеры", но каждый раз после сборки машины у них оставались лишние детали — две-три гайки — хоть пропади.

Русский царь рассердился: "инженеры" его опозорились. Вернулся царь в Россию и не мог успокоиться.

Как-то, едучи по проселочной дороге, царь пригорюнился, озабоченный думой. Как быть, чем удивить немецких инженеров, которые в скором времени должны были приехать в Россию.

— О чем, царь-батюшка, горюешь?

— Да вот, — говорит царь, — немецкие инженеры должны скоро к нам в Россию приехать, а я никак не придумаю, чем бы их удивить, какую им закавыку преподнести.

Дед, недолго думая, сказал:

— Дык ты, батюшка, преподнеси им наш обыкновенный русский лапоть. Пущай они его расплетут, а потом снова сплетут, как был. Царь, выслушав деда, согласился. Остановился на лапте. Когда прибыли в Москву немецкие инженеры, царь перво-наперво, предлагая им лапоть, сказал:

— Ну, господа инженеры, займитесь пока вот этим делом: надо расплести, а потом снова сплести этот лыковый лапоть.

Немецкие инженеры и так, и сяк кумекали, кумекали, а сплести обратно так и не смогли.

Тогда русский царь им и говорит:

— Раз уж господа не в состоянии справиться с лаптем, куда уж вам до наших машин.

Этим и выиграл русский царь. Как теперь судья сказал бы: ничья.

ДЫРКА В БУБЛИКЕ

Слушая стариков, кое-что узнаешь о том, как раньше привлекали пассажиров судовладельцы. Вот один из примеров того, что судовладельцы вытворяли на пароходе "Аввакум". Этот пароход принадлежал М.К. Кашиной (прообраз Вассы Железновой, по произведению М. Горького).

Пароход держал линию Н. Новгород — Юрьевец около 120 километров. Многие рабочие-сплавщики добирались до Юрьеуца, а потом на реку Унжа, которая впадает, напротив Юрьевца, в Волгу с луговой стороны. Рабочие вязали плоты до весеннего паводка, потом их буксировали вниз по реке до Царицына и Астрахани. Сплавщики до того привыкли к этому небольшому пароходику, что с годами сложилась поговорка: "Пароход наш Кашинский — перевозчик нашинский". Он был просто любимцем приволжского люда. И вот еще почему.

Там взявшему билет обещали рюмку водки и дырку в бублике. Искушенному пассажиру, получавшему "свою" рюмку в судовом буфете, не приходило в голову требовать большего. А вот редко ездившие на судах обыватели попадали впросак. Крякнув после выпитой рюмки, такой пассажир вопрошал: "А дырка где?". Это был любимый для буфетчика момент. Торжественно водрузив бублик дыркой на кукиш, он под взрыв хохота окружающих предлагал: "На-ко, выкуси!". Обескураженному пассажиру оставалось лишь утереться рукавом — и вон от буфета.

Однако, подумав минуту-другую, этот горемыка снова возвращался к буфету:

— Мне бы булочку, да и колбаски не мешало бы.

— Тебе? — спрашивал буфетчик. — Как: по-купецки али по-дворянски?

— А как это по-купецки? — не унимался охочий до еды мужичок.

— По-дворянски, — объяснил буфетчик, — это когда и булка, и колбаса нарезаны ломтиками и на тарелочке, а по-купецки — прямо бери в руки хлеб, то бишь булку и полфунта колбасы.

— Мне как раз подойдет по-купецки!

— Получай, нажимай, милый! — улыбаясь, с шуткой ответил буфетчик.

Мне давным-давно рассказывал лоцман Д.А. Андронов о таком подборе кадров. Выбирали большой дом. Устанавливали длинный стол, скамейки или много столов, а прежде готовилась в котлах еда: щи, каша, иногда пироги с капустой или еще что. И как только столы были накрыты, подрядчик командовал: "Начали!".

Мужики дружно начинали "работать" деревянными ложками из деревянных же чашек, а подрядчик за всеми наблюдал, за будущими водниками. Кончался обед, подрядчик, проходя вдоль скамеек, палкой указывал: ты, ты и ты... готовьтесь на пароход. А ты и ты, малый, не тово... Существовал такой отбор. Кто быстро и напористо ел, как определял подрядчик, значит, он и в работе будет расторопный и быстрый. Остальные же по этим меркам не подходили. Но чтобы не обидеть не прошедших "экзамен", подрядчик советовал им еще год "потренироваться". До следующего набора.

А в это время на корме впередиидущего и на носу следуемого под кормой судов туча собравшихся пассажиров. Они шумят, улюлюкают, свистят, громко кричат. Тогда капитан впереди идущего судна приказывает боцману бросать под колеса сзадиидущему коряги. Плицы колес ломались, такие суда вынуждены были становиться на ремонт. Конкуренция, кто вперед подойдет к той или иной пристани и заберет пассажиров. Некоторые хозяева пароходов продавали билеты, к нему выдавали маленькую булочку, тогда, зная это, пассажиры стремились на ту прнстань, где выдавали этот "подарок".

Или вот еще какие курьезы бывали у пароходчиков. Судовладелец построил себе буксирный пароход "Редедя князь Косогский". Это был мощный пароход, в железном корпусе. Пароход-силач водил на буксире огромный караван из сорока небольших барж.

И вот история, связанная со знаменитым буксиром. Рассказывают, будто однажды хозяин парохода поспорил с одним купцом, что "Редедя" стащит его мельницу в Волгу. Мельница эта, имевшая вид круглой башни, стояла на берегу реки около Астрахани. Владелец ее, распалившись, доказывал, что хоть и велика сила у буксира, но мельницу ему не опрокинуть. Такие споры в те времена были не редкостью у купцов-толстосумов. Они готовы были ни перед чем не остановиться, лишь бы потешить свое тщеславие по принципу: "Ндраву моему не припятствуй!".

И вот спорщики деятельно взялись за дело. Сотня рабочих опутывала здание мельницы цепями, тросами. Наконец все было подготовлено к выполнению этого чудачества. К месту развернувшихся событий был подведен и сам "Редедя", с которого был подан толстый буксир (цинкач) и произведена соответствующая учалка. Медленно стал отходить "Редедя", постепенно увеличивая ход. Все дальше и дальше. И наконец свершилось то, что и должно было произойти: натянутые до предела цепи и стальные тросы прорезали каменную кладку здания, и оно в облаке красной кирпичной пыли с большим грохотом сначала осело, а потом повалилось на бок под восторженные крики многочисленных зевак.

Особенно радовались спорщики, хотя один из них и потерял мельницу. Но и он с восторгом повторял: "Ах ты, черт, до чего же силен! Всем пароходам пароход!".

Лоцманский промысел на Волге получил заметное развитие в конце XVI и начале XVII века, когда Вол га стала целиком находиться в пределах Российского государства, когда стало возможным совершать сквозное плавание от Москвы (по Оке) и Твери до Астрахани и Каспийского моря.

Па Волге сначала лоцманов называли передовщиками, сплавщиками, кормщиками — на Каме.

Вот как складывались побасенки, хотя бы такая (ниже Саратова):

Золотое, Трубиное, Нижнебанновка село.

За село-то Лапоть виден, а за ним гора Дурман.

Будь я пьян, будь я пьян.

Даниловка, Крестовая, Щербаковка, Мостовая.

Ой люди Кувалы, недалеко Галки.

Там и Липовка село, где живется весело.

А затем сам Камышин,

Водку пенную попьем,

В пляс с девчонками пойдем.

И так по всей Волге.

Лоцманы знали и только "бога зимой, а летом — капитана". И лоцманы знали себе цену. Их нанимали купцы проводить пароходы по всей Волге.

Например, от Саратова до Нижнего Новгорода. Баржу загружали мукой с саратовских — Шмидтовских мельниц. И вот однажды произошел такой курьез.

Купец закончил погрузку баржи, решил подрядить опытного лоцмана с тем, чтобы в кратчайшее время доставить товар на Нижегородскую ярмарку. Долго они ладились с лоцманом, наконец договорились. Плата в день, решил купец, составила три рубля. Хотя другие купцы платили лоцманам за такую же работу по шесть рублей в день. Все готово. Пароход забуксировал баржу и, пыхтя и дымя, поплелся вверх до Нижнего.

Не прошло и полсуток, как баржа крепко, с ходу села на мель в Березниковской воложке, что напротив бывшего города Вронска. Сообщили хозяину-купцу. Явился он на пароход разъяренный, ногами топчет, руками размахивается, плюется, костерит, на чем свет стоит.

— Что ты, голова твоя безмозглая, — кричит он на лоцмана, — неужели у тебя глаза повылазили, что ослеп, видишь, где пароходы идут, там ведь Волга, а ты куда загнал баржу? Ух, ты! Бурлак, еще берется за такое ответственное дело. Ведь я теперь опоздаю на ярмарку, голова твоя пустая!

— Что ты разорался, как на базаре! Но ведь там, на коренной-то Волга, хозяева лоцманам платят по шесть рубликов, а тебе за трешник и так добро будет. Стервец — вот ты кто! Вон с парохода!

— Ну что ж, счастливо оставаться, — улыбаясь, сказал лоцман. Его на лодке вывезли на берег, а там и до Саратова рукой подать.

У купца Самойлова на пароходе вдруг запил машинист. И команда на две смены набрана полностью, и трюмы полны рыбой, и лед прошел, а он, стервец, лежит на берегу босой и орет:

— Нн-че-го я знать не хочу и нич-чего я знать на желаю. В Астрахани в эту пору машиниста не найдешь. Что делать? Хоть трюмы разгружай!

Об этой заботе рассказал Самойлов своему приятелю, трактирщику, за вечерним чаем. А туг, за соседним столиком, человек сидел, тоже чайком баловался. Неказистый такой на первый взгляд, лет под пятьдесят, усатенький, сутулый, но одежонка на нем справная. Встает этот человек, подходит к купцу и спокойно говорит:

— Я машинистом, пожалуй, к вам пойду, при двух условиях. Первое — коли пойдете до Ярославля. Второе — если масленщики мне подойдут — лодырей мне не надо, пьяниц тоже.

Обрадовался купец, ожил, графинчик велел подать, поросеночка с хреном, осетринки. А как же иначе — тысячи гибнут.

— Да что, — говорит, — до Ярославля, я до Рыбинска иду, а масленщики у меня Емельян да Яшка — работают давно, а не покажутся тебе, сменим, масленщика найти не диво; жалование я против других на пятерку больше плачу, а кормежка у меня на судне... — Словом, уговорил...

Машинист рюмку водки выпил, вторую налить не дал, ладонью ее прикрыл — за угощение, мол, премного благодарен.

Вот вечером машинист о чем-то с масленщиками потолковал и решил их оставить. А утром, чуть счет, благословясь, отчалили. Вот плывут они день, два плывут, Волгой любуются. Хозяин с машинистом чайком балуются, только вдруг бежит масленщик Яков.

— Плохо, — говорит, — дело. Труба дымогарная потекла, А машинист спокойно так говорит взволнованному Якову:

— Так ты что, разве не знаешь, что в таких случаях делать?

—Как не знать. У нас и заглушки приготовлены, так ведь остановиться надо.

Ну, вышли они с фарватера, якорь положили. А часа через два уже и дальше потопали. Что у них еще по пути было? Да! Стекло водомерное у котла лопнуло. Сальник цилиндра парить начал. А уж на подходе к Нижнему — мотылевый подшипник постукивать стал. И ни разу машинист не опростоволосился, чуть что, говорит Якову:

— Так ты что, в самом деле не сообразишь, что делать? Тот подумает и скажет. А машинист ему:

— Ну, додул-таки. Правильно, так и делай. Так дошли они до Рыбинска.

Распродал купец товары, погуляли они малость, и так Самойлову машинист полюбился, что он ему говорит:

— Оставайся у меня насовсем, я тебе еще пятерку прибавлю.

— Пет, Силыч, — машинист ему, — я здешний, ярославец, да и не машинист я. Портной. А машинистом ты Якова поставь. Яков — он дело знает.

Скорый теплоход "25 октября", совершающий регулярные рейсы Нижний Новгород — Астрахань, прибыл в столицу волжских речников Нижний Новгород.

Закончив конечную стоянку, теплоход готовился в новый рейс до Астрахани. И перед самым отвалом от причала на борту судна побывал начальник судоходной инспекции бассейна. У трапа вместе с вахтенным матросом стоял и вахтенный начальник, второй штурман Геннадий Маслов. Начальник инспекции, на минутку задержавшись у трапа, перебросился несколькими словами со штурманом. Теплоход отдал швартовы, сделал оборот и "полетел" вниз до Астрахани. Первая пристань после Нижнего Новгорода — Работки. Только теплоход сделал оборот, направляясь к дебаркадеру, как тут же на корме показался катер судоходной инспекции. Он подошел к борту теплохода, инспектор поднялся на борт и попросил вызвать вахтенного штурмана Маслова. Когда Маслов подошел к инспектору, тот сказал ему:

—Я получил приказ начальника инспекции бассейна на предмет проверки вас на трезвость, т. е. на трубку. Когда он проходил мимо вас в Нижнем Новгороде, от вас якобы попахивало спиртным?

— Пожалуйста, — ответил Маслов, — у меня нынче во рту ничего подобного не было.

— Посмотрим! — ответил инспектор.

В санчасти теплохода у судового механика провели проверку. Поднесли трубку ко рту Маслова и сказали: "Дыхни!". Он дыхнул, но трубка как была чиста, так и осталась в таком же виде, без паров спиртного.

— Негодную подсунули трубку, — недовольно ответил инспектор. И туг как раз по палубе проходил матрос Мочалов, только что распрощавшийся со своей родней в и соответственно у потребивший, как следует, спиртного.

— Герасимыч! — так звали этого матроса.—Ну-ка, подойди к медику, — приказал капитан. Герасимыч вошел в санчасть. Ему поднесли трубку и сказали: "Дыхни!" — "Зачем? Неужто не видно, в каком я виде, я ведь достаточно употребил".

— Для проверки прибора, ты как раз к этому подходишь, долго ли тебе, — приказал капитан. Герасимыч как дыхнул, так трубка вся превратилась в синий цвет.

— Ой-е-ей! — сказала судовой медик. — Не надо больше, Герасимыч, а то трубка, не дай бог, лопнет от твоего напора, а у меня она всего одна.

— Вот, я же вам говорил, что не употреблял ничего спиртного, — сказал штурман инспектору.

Инспектор, удостоверившись, что штурман действительно трезв, извинился и убрался восвояси. И главное, что штурман не лишился своих контрольных талонов.

В мою бытность, когда я работал на туристическом теплоходе на линии Ленинград — Выборг на Финском заливе, я увидел в Выборге в порчу грузовой иностранный пароход, с огромной дымовой трубой, окрашенной в черный цвет. А на поле трубы была изображена кисть руки яркого красного цвета.

Такое изображение, естественно, заинтересовало меня, и я решил узнать подробности. Оказалось, что пароход принадлежал одному состоятельному англичанину, к тому же он имел двух сыновей.

Дело подходило к тому, что отец должен скоро отойти от дел пароходских и передать судно в собственность одному из сыновей. Но как решить, какому из сыновей передать судно? И вот отец решает спор методом марафона.

Как-то, когда пароход стоял на якоре и от берега недалеко, в нескольких десятках метров, отец поступил таким образом.

Он объявил сыновьям следующее: кто из сыновей первым дотронется кистью руки о борт парохода, тот и получит судно в свою собственность.

Тогда отец решил взять символику: именно кисть руки, изобразив ее на дымовой трубе. Так и ходит много лет этот пароход с такой символикой.

Многие знают, что на Волге существует одно из крупнейших пароходств — Волжское речное пароходство. Флот пароходства зимует по многим затонам судоремонтных заводов, где производится зимний ремонт судов. А вот назначением комсостава всегда ведало и ведает пароходство в Нижнем Новгороде.

С мест представляют свои кандидатуры на выдвижение, а пароходство рассматривает и утверждает штурманов, механиков и капитанов.

Ну а почти в каждом затоне, где зимует флот, среди штурманского состава всегда находились "охлестки", любители подначек, розыгрышей, умеющих подначить над кем-то. Такой случай произошел здесь, в Астрахани. Два дружка штурманы Василий Васильевич и Семен Семенович как раз и были мастаками на такие проделки. Зная наперед, что Ивану Андреевичу дюже хочется перебраться на "пассажир", и он терпеливо ждал звонка из Нижнего Новгорода, "охлестки" решили сыграть злую шутку.

Когда в караванке, а это помещение в затоне для дежурной и вахтенной службы и там же контора старшего капитана, собрались несколько командиров судов, в том числе и Иван Андреевич, состоялся разговор по телефону.

Оказалось, что Семен Семенович зашел в плотницкий цех и позвонил в караванку. Трубку взял Василий Васильевич и нарочито громко на всю караванку вполне серьезно крикнул:

— На проводе Нижний Новгород. Иван Андреевич, Вас вызывает Ситанов (зам. начальника пароходства по кадрам)!

— Наконец-то, —удовлетворенно сказал Иван Андреевич, беря трубку.

— Я вас слушаю, Петр Иванович!

— Товарищ Нечаев, — прозвучало в трубке, — вы согласны перейти работать первым штурманом на теплоход "17-й год"?

—Да, да, Петр Иванович! Согласен! Согласен! Наконец-то,— про себя подумал ожидавший повышения.

— Вы, товарищ Нечаев, учтите, что теплоход зимует в Балакове, а вы живете в Астрахани, не под рукой или как?

— Согласен! Согласен!

И тут как-то неожиданно один из капитанов вполне серьезно подсказал Нечаеву:

— Сними шапку-то, ты ведь разговариваешь с самим Ситановым, голова, неужели не разумеешь?

Иван Андреевич, обрадовавшись такому повороту в своей судьбе, быстро снял шапку и только повторял:

— Я вас слушаю, слушаю... Согласен! Согласен!.. А через несколько минут в караванку вошел Семен Семенович и, глядя на своего дружка, слегка улыбавшегося, спросил:

— Ну и как авантюра?

— Вроде бы нормально, прошло, как надо. И вот прошло несколько дней, а приказа о назначении Нечаева так и нет. Подошел он к старшему капитану и спросил:

— Как там насчет меня?

— А что ты ждешь из пароходства? — спросил старший капитан.

— Как что, повышение! Сам Ситанов звонил мне, и я согласился на "17-й год".

— Какой Ситанов? Это Семен Семенович и Василий Васильевич разыграли тебя. Узнай у них. Эти ведь "охлестки", кого хочешь, назначат.