На пороге нашего века семьдесят дворов было в Кувардине. Десять из них — крестьянские. Главы семейств других пяти дворов промышляли рыболовством, а пятьдесят пять от первых весенних подвижек льда до полного осеннего ледостава оставались без мужиков — они ходили по Волге рулевыми и лоцманами, матросами и капитанами. Был среди них и мой отец Иван Николаевич Торсуков. Вместе с Надеждой Егоровной, моей матерью, вырастили они троих детей: меня и сестер Прасковью и Анну. Когда старшей Паше подошел школьный возраст, отец рассудил:

— Бабам ученье ни к чему. А насчет Саньки, как время придет, подумаем... Время быстро пришло. Ранней осенью 1902 года мать надела на меня чистую ситцевую рубаху, в сапожки яловые обула и повела к кадницкому попу: отец Александр был как бы хозяином начальной школы при церкви. С высоты огромного роста глянул он на мою смиренную родительницу, на меня мальца, прильнувшего к ее подолу, и вопросил:

— Чем могу служить, матушка?

Мать низкий поклон отвесила и робко молвила:

— Лоцмана Ивана Торсукова сына в ученье привела.

Отец Александр лоб в задумчивости наморщил,

пальцем за ухом поскреб, что-то припоминая, и вдруг суровым басом изрек:

— Иван твой, матушка, дорогу знать не знает в церковь православную. Помню, меня на порог свой не пустил в рождество христово.

— Яблоко от яблони, матушка... Словом, не обессудь.

Помнится, я за материн подол подергал, тихо проговорил:

— Мамань, пойдем домой. Приедет тятька, сам попросит...

Однако у отца, как только на зиму с Волги домой вернулся, не нашлось желания 'попу в ноги падать. Он потрепал меня по загривку, леденец в руку сунул и независимо заявил:

— А шут с ним и с попом-то! Я вон лапти в школу не трепал, а хожу лоцманом.— Отец тут же взгляд на мать перевел:—Отведи его, Надежда, к бабке Федосье...

Бабка Федосья Алексеевна Кокорина слыла “педагогом” в Кувардине. Каждую зиму в просторной ее избе за длинный стол до 'пятнадцати восьмилетних, каким был тогда и я, ребятишек садилось. Всего за трешницу каждый из “учеников” проходил до весны полный курс бабкиной грамоты. Сперва мы вслед за бабкой нараспев и хором повторяли:

— А-а-аз... Бу-у-уки-и... В-е-еди...

Через несколько дней бабка стала поднимать в руке картонку, к которой приклеен лист с вычурными знаками церковно-славянского алфавита. Мы должны были хором, а скоро и поодиночке называть по памяти знаки, в которые бабкина палочка-указка тыкалась. Близко к весне Федосья стала открывать Псалтырь — толстенную книжицу в твердом кожаном переплете —

и заставляла нас водить палочкой-указкой по строчкам и читать вслух. Потом мы наизусть заучивали прочитанное:

— По-ми-луй мя, бо-же...

Дело, наконец, дошло до кафизмов — подобий куплетов. На том весной и закончилось мое ученье: второго “класса” у бабки не было.

В беззаботных мальчишеских буднях промелькнули у меня следующие лето и зима. А еще через год, перед отъездом в свой затон на пароход “Святополк”, отец наказал матери:

— Ты, Надежда, Саньку ко мне вывезешь, как только снизу с первым караваном станем проходить. Пусть парнишка к пароходной жизни привыкает.

Сразу же и приметил: когда рулевое колесо в рубке к правому борту вертится, то и пароход вправо носом воротит. К левому борту — и пароход влево поворачивает. Наука вовсе и нехитрой показалась, а потому и интерес к точилу исчез. Я стал часто на носу парохода пропадать: там бородатый матрос наметкой дно речное промерял. Всякий раз, опуская наметку за борт, матрос громко кричал:

— Пять!.. Семь!.. Под табак!..

Отец объяснил мне, что чередующиеся черные и белые пояски на теле наметки, длинном тонком шесте, есть футы. И мне стало понятно, что означали матросские крики: глубина у носа парохода пять или семь футов. А фраза “под табак” означала, что воды вполне достаточно. Отец рассказывал мне, что в те времена, когда баржи поднимали вверх по реке бечевой, бурлакам часто приходилось при пологом береге входить в воду. Иной раз заходили в реку так глубоко, что вода доставала кисет с табаком, подвязанный к груди близко к шее...

Страстно хотелось мне самому встать за наметчика и померить глубину возле парохода. А кто ж позволит? Правда, по просьбе лоцмана, а он как-никак был вторым лицом на судне, капитан разрешал мне иной раз побаловаться наметкой. Но лишь в те часы, когда пароход на якоре стоял. Пусть хоть течением проносило шест вдоль борта, а все равно интересно!

Восхищался я матросами, которые ловко кидали на баржу легость — тонкую и очень прочную веревку с грузилом на конце, чтобы швартовые канаты подавать на расстоянии. До баржи, бывало, еще метров десять, а матрос кинет, как аркан, в бухточку собранную легость, и ее конец с грузилом уже на барже.

— Молодец, Санек! Матросскую науку сызмальства возьмешь, то и в лоцманы скорее выйдешь...

До лоцмана мне, однако, было еще нескончаемо далеко. Ближе оказалось другое... В 1907 году, когда мне тринадцатый год пошел, отец заявил:

Сказал отец — значит, быть тому. Отдали меня в работники к местному справному крестьянину. По уговору работать надо было столько, сколько земля и довольно крупное хозяйство потребуют. А требовалось не меньше пятнадцати часов в день. По весне надо было поле пахать, за сохой идти, постоянно при этом проваливаясь лаптями в борозду. К постромкам лошади соха либо борона были привязаны. Летом надо было огород пропалывать, картошку окучивать. Ближе к осени молотьба наступила. И тогда я с восхода до захода солнца то снопы с поля возил на гумно, то солому скирдовал. Домой при вечерней коптилке являлся. Только, бывало, успею лапти отвязать да портянки размотать, как мертвый сон на лавку меня сваливал. А утром с первыми петухами снова бежал на гумно или в поле.

Однажды кто-то из водников упрекнул отца:

— Жалованье у тебя, Иван Николаевич, лоцманское, корову да огород при дворе имеешь. Так неужто на жизнь не хватает, коль Саньку своего в люди послал?

Нахмурил брови отец, помолчал, собираясь, видать, мысль свою как-то поточнее сложить, и ответил:

— Прожить-то можно бы и без Санькиного годового червонца, хотя и он в хозяйстве не помеха. Но каков из сына человек в жизнь пойдет, если до женихов в чижика и чехарду играть станет? Пусть с малых лет знает, как хлеба кусок в жизни дается и почем она, заработанная-то копейка...

По отношению ко мне, тринадцатилетнему, возможно, и жестоковата была отцовская философия. Однако менять убеждений своих отец не любил — сам с десяти лет трудиться начал. Правда, поразмыслив, решил, что все-таки туговат для меня, малорослого, хрупкого, батрацкий хомут у крестьянина. Осенью следующего года сказал мне отец:

— По весне, Саня, к рыбаку в вёсельники пойдешь. У него и полегче, и как-никак все же на реке.

До весны, однако, было еще неблизко, и мне пока другое дело нашлось. Стал я корзины плести. Чуть ли не каждую неделю спускался к Волге по сугробистому крутогорью, чтобы в тальниковых зарослях Кадницкого острова лозы нарезать. Навалю на плечи тяжелую вязанку, вскарабкаюсь в километровую гору, вязанку в бочку с водой запущу — на замочку. Как лоза “созреет”, то есть гибкой, эластичной станет,— примусь кору с нее сдирать. А потом усаживаюсь на низенькую скамеечку возле печки и начинаю корзину заплетать. Пройдет неделя, и в сенках до десятка корзин скопится. Тогда отец говорит:

— Ступай товар свой сбывать!

Два, а то и три раза в месяц пройду по деревням со своим “товаром”. Обратно всякий раз домой везу порожние санки, а в кармане на рубль медяков позванивает: бабы давали по гривеннику за корзину. И опять нашему хозяйству подмога!

Зато сколько было радости, когда по избе аппетитный дух готовой к столу рыбы растекался. Да еще если отец, хлебнув рюмку смирновской, закусит жареным ломтиком налима и похвалит:

— Молодец, Санек! Добрый ужин заказал!.. Но вот пришла весна. Настала пора подаваться к рыбаку в весельники. Проще — в работники. Сезонная плата 14 рублей, харчи и лапти за счет нанимателя.

Коммерческая рыбалка у кувардинских и всех окрестных рыбаков начиналась еще в весенний ледоход. Вода быстро на прибыль шла, и рыба к берегам, особенно к затопленным кустам жалась. В мутной вешней воде она плохо видит, потому ее хорошо сетями брать. Особенно густо роилась рыба на приверхе затапливаемого Кадницкого острова. Полая вода не доставала лишь небольшой узкой полоски острова в самом его начале, где стоит гряда сосен. Ее так и прозвали — Сосновая грива. На ней-то и “базировались” в паводок местные рыбаки.

— Айда-ка на гриву, там переспим, зато загребем побольше.

Лодку у островочка приткнули, привязали к вбитому в землю колу. Развели костерок и улеглись на валежнике под сосновыми лапами.

Проснулись от студеной воды. Ночью, оказывается, ниже по течению у Татинца ледяной затор случился, и вода быстро поднялась, точно в горной реке, плотиной перегороженной. По пояс в воде побрели мы с хозяином к лодке, а ее нет на месте. Поднятая водой, она вытянула кол, за который цепью была привязана.

— Лезь на сосну,— приказал бородатый мой хозяин,— а я по кустам пройдусь — не вынесло же лодку 1 на Волгу!

Целый час пришлось мне сидеть на сосновом суку, до боли зубы сжимать, чтобы не стучали, прежде чем лодка из кустов показалась, а в ней мой хозяин.

Тут уж не до рыбы, не до сетей! Оба сели в весла и к Кувардину подались.

— Изо всех сил греби, забористей,— советовал незадачливый предприниматель.— Чтобы согреться и не захворать.

Когда лодка ткнулась в кувардинский берег, а рыбак увидел мое разрумяненное лицо, то и сам повеселел. Он с удовольствием похлопал меня по спине:

— Ничего, Санек! Для закалки тела купанье. Это, небось, у тебя впервой так-то — в зипуне и сапогах?

 — Вперво-ой,— протянул я в ответ, с трудом шевеля все еще не отошедшими от холода скулами, и заулыбался: чувствовал, как после напряженной гребли жаром пылало тело и обильный пот скопился на лбу и под шайкой.

— Считай, у тебя сватовство с Волгой состоялось, как с невестой,— добродушно продолжал рыбак.— Будут впереди еще и помолвка и обручение, какие твои годы!.. Укажи-ка мне настоящего волгаря, который бы без своей воли весной аль осенью в реке не искупался...

Наказ хозяина — не рассказывать отцу о купании на Сосновой гриве — я выполнил. В половодье исправно нес обязанности гребца, когда хозяин на корме лодки сети свои под рыбьи косяки заправлял. А как только Волга в берега свои вошла, 'появились у меня главные обязанности.

Часа два, а то и дольше греб я против течения до ватаги — островного побережья, где сушились снасти, рыба в береговых садках накапливалась. При сильном встречном ветре и крутых волнах мне приходилось тянуть лодку бечевой, упираясь лаптями о сыпучую гальку вдоль заплеска.

Причалив к ватаге, мы обычно костер разводили и варили уху. После завтрака рыбак домой уходил на отдых, а мне надлежало распутать, перебрать все десять тысяч крючков, снасти развесить на специальных стеллажах из тонких жердочек. В таком виде они просыхали до вечера.

Только в полдень влезал я в гору на обед к рыбаку (харчи по уговору за его счет!) и — опять на ватагу, доводить свое дело. Работы оказалось ничуть не меньше, чем у крестьянина. Но делал я ее на совесть.

Да и как же было иначе, если в нашем доме трудились так же прилежно и неустанно все. Отец никогда не знал праздности. С конца марта и до середины ноября он лоцманил по 12 и более часов в сутки. В зимние месяцы приводил в исправность немалое домашнее хозяйство. Если когда в воскресенье и наведывался в Кадницы или Работки — в те дни там бывали базары,— то вовсе не для отдыха. Там собирались лоцманы со всей округи и, обычно сидя в чайной, обстоятельно толковали о том, где, на каких сложных плесах Волги удобнее провести караван барж или плот. В базарные дни в тех селах проходили своего рода “семинары” по обмену опытом судовождения.

Бесконечно хлопотала по хозяйству мать, обшивала, обстирывала семью. Немало дел у ней было по уходу за коровой и прочей домашней живностью. Сестры мои огород возделывали, урожай приусадебный собирали, а по зимам шерсть пряли, носки да варежки вязали и на семью, и на продажу. Во всем матери помогали...

А я с малолетства мечтал о лоцманском звании, хотел бы стать таким же знатоком волжских плесов, как мои дед и отец...