Весной 1956 года в Архангельске я поднялся на капитанский мостик теплохода “Родина”. Надо было использовать период весеннего паводка на Северной Двине и Сухоне, чтобы пройти до шлюзов старой Мариинской системы, затем выйти в Рыбинское водохранилище. Во главе каравана из трех судов головным вошел в устье Северной Двины теплоход “Родина”. В рубке со мною стоял ответственный за перегон опытнейший лоцман и организатор спецморпроводки Федор Васильевич Наянов. Вздутая половодьем Двина за иными излучинами, казалось, терялась в густых лесных дебрях, и тогда Наянов шутил:

— Сейчас зайдем в чащобу и спугнем лося. Ружьишко-то на всякий случай найдется у кого, а?

Федор Васильевич озорновато поглядывал при этом на штурманов Никандра Васильевича Мишина и Павла Михайловича Кучерова, которые почти постоянно находились в рубке.

Шутки, конечно, шутками, а караван наш податливо поднимался по мутной и бурной реке без особых затруднений. Как только повернули в Сухону, оставив позади Котлас, Наянов заметил:

— Это, посчитайте, часов пять, и порядок,— обронил кто-то из стоявших в рубке.

— Порядок, говорите?— усмехнулся Наянов.— Вы еще, братцы, не представляете себе, что это за километры!

Сухона — река сплавная. Сплавщикам, что и говорить, мало дела до наших забот. У них своих по горло: за короткую весеннюю навигацию спустить по реке сотни тысяч кубометров строевого леса. Во всю ширину реки шла сплошная моль — самосплавная древесина. Загрохотали бревна по корпусной обшивке, и я невольно к ручкам машинного телеграфа потянулся, застопорил дизели.

— Что это ты, Александр Иванович?— удивился Наянов.

— Как что? Не по бревнам же идти!

— Прямо по ним и иди!— воскликнул Федор Васильевич.

• Но теплоход-то не бульдозер!

Тогда Наянов популярно стал объяснять мне:

— Пока на Сухоне половодье, бревна так и не перестанут сплошь ее покрывать. А в межень, когда моль пройдет, теплоходы наши в топляки станут тыкаться, а на перекатах вообще воды им не хватит. Не станем же мы до следующего половодья ждать!

— Может, Александр Иванович, поискать в Котласе зимние квартиры?

Делать было нечего. Распорядился я идти малым, а сам все же выбираю места, где хоть малость меж бревнами вода проглядывает.

— Прибавляйте, капитан, обороты машин,— порекомендовал Наянов,— не то эти восемьдесят километров мы и до морковкина заговенья не одолеем.

“Родина” пошла быстрее, и еще громче загрохотал стальной корпус. Тычутся в него бревна, колотят. А у меня такое ощущение, будто в грудь мне бревна бьют, до самого сердца достают. И корпус жалко. И винты жалко. Слышу, всем нутром ощущаю, как они под кормой с винтами борются. Федор Васильевич рядом со мной стоит и точно про себя рассуждает:

— Правильно, капитан!.. На этой реке только так и никак по-другому не получится.

Сам же то и дело назад оглядывался, потому что на небольшом расстоянии от “Родины” так же разгребали бревна “Радищев” и “Эрнст Тельман”. В тех случаях, когда они надолго прятались за крутогорными лесистыми поворотами. Наянов брал микрофон ультракоротковолновой связи и советовал:

— “Радищев”, “Тельман”! Делай, как я! Прием... Следуйте моим курсом, не снижайте скорость!..

Наконец показался город Сокол. А перед ним железнодорожный мост. Издали можно было определить, что не пройдет под ним “Родина” — высоты не хватит. Здесь-то и произошла первая длительная остановка. На судно пришли с берега монтажники. Начали рубку, дымовые трубы и все, что на верхнем тенте стояло, снимать. Конструкторы, оказывается, предусмотрели такой вариант трассы судов: все тентовые сооружения прикреплены были специальными шпильками. Рубку, трубу, экипировку ходовых мостиков, даже кронштейны шлюпбалок и прожектор — все на кормовую трассу второй палубы перетащили. Только после этого послали на полотно моста штурмана и рулевого. Они груз на тонкой бечевке опустили, а под мостом, в лодке, другие из команды ждали. Как только груз воды коснулся, из шлюпки крикнули:

• На месте!.. Отметку засекайте!..

Иного метода измерения высоты от полотна моста до уровня реки не смогли придумать тогда. Однако с достаточной точностью определили, что ее не хватает, и знали, насколько просвет оказался меньше высоты теплохода. Пришлось почти месяц ожидать, пока сбежит полая вода. Однако и в межень наши суда не проходили под мостом. Тогда приняли решение осадить судно балластом.

Тщательно задраили корпусные иллюминаторы и пустили в ход все судовые насосы. Наполнились водой балластные отсеки, емкости для сбора туалетных и камбузных сбросов. А высота просвета от моста до уровня Сухоны все равно еще была меньше высоты теплохода с абсолютно плоским, как крыша, верхним тентом. Пришлось мешками таскать с берега песок и ссыпать всюду, где только могло найтись для него место. Корпус погрузился в воду настолько, что задраенные иллюминаторы оказались ниже речного горизонта. И лишь после этого на самом малом ходу, точно бы крадучись, направились под мост. Зазор между тентом и полотном оказался настолько мизерным, что торчащие над плоскостью тента шпильки, которые крепят рубку, задели за мост и погнулись.

Странный вид являл наш теплоход — без рубки и дымовой трубы, с ровным тентом. Вся судоводительская оснастка находилась под крылами ходового мостика, а с рулевым был и наш механик Юрий Михайлович Аганин возле дублирующего устройства на нижней кормовой палубе: оно что-то капризничало, и нам, судоводителям, оказалось не под силу.

За мостом — снова долгая стоянка: для того, чтобы снять балласт, смонтировать рубку и все то, что было снято с тента. Одновременно сняли бортовые обносные брусья. Они в общей сложности уменьшили ширину теплохода примерно на один метр, и это позволило “Родине” чуть не впритирку пройти через узкие шлюзы старой Мариинской системы.

Самым неудобным оказался первый шлюз сразу же за мостом у Сокола. Местные судоводители да и путейцы окрестили его Знаменитым. А знаменитость свою приобрел он потому, что в левом берегу его подходного канала устроен выброс воды из камеры. Широкая и мощная водяная струя бьет в судовой борт и, естественно, не дает возможности направить судно точно в камеру, ширина которой почти равна ширине нашего теплохода. При сильной боковой струе воды на малом ходу не войдешь в шлюз — непременно прижмет к правому берегу канала. Приходится давать машинам средний ход и прилагать всю ловкость, опыт, сноровку, чтобы попасть в камеру, не повредив ворота.

Как бы там ни было, все-таки нам удалось влезть в Знаменитый шлюз. Именно влезть! Потому что оба борта со скрежетом терлись о бревенчатые стенки. Потом долго закрывались ворота. Шлюзовые матросы воткнули в ручной ворот аншпуги и принялись крутить “механизм” — практически ручной шпиль, ничем не отличающийся от того, которым еще до революции доводилось мне выбирать якоря или пеньковый буксирный канат на пароходе “Ольга Стахеева”.

Кстати, и все другие шлюзы оснащены были точно такой же “механизацией”, были такими же, как Знаменитый, бревенчатыми, малопроизводительными. На каждое шлюзование уходило по нескольку часов. И как бы осторожно ни управляли мы судном при заходе в шлюзы и выходе из них, все равно постоянно раздавался треск и скрежет бревенчатых стенок камер.

— К сожалению, потревожили немного камеру,— приходилось после этого оправдываться.— Хоть наказывайте как угодно, но иначе не получилось.

— Не беда, леса у нас предостаточно, отремонтируем,— отвечали обычно работники шлюзов.— Главное, вам бы благополучно до Волги добраться!

Радовало, что нас понимали, видели всю сложность, необычайность условий движения по старинному искусственному водному пути.

...С прибытием в Москву “Родина” приняла на борт первых туристов и с тех пор стала ходить по волжским плесам. Нес я капитанские вахты и радовался, как усилиями народа и волею Коммунистической партии на великой реке возводились гигантские водохранилища и просторней становилось волжским судоводителям, как один за другим “тонули” ненавистные мели и перекаты, как расширялись речные плесы.

В марте 1958 года собрался я на заслуженный отдых и сошел с капитанского мостика. Закончилась моя 48-летняя речная вахта. А теплоход “Родина” передал опытному судоводителю и бывалому волгарю Виктору Николаевичу Дмитриеву.