Представьте, нет! Удивительно цельный человек. Вся его жизнь — на реке. Кириллов — частица истории Волги, как были этими частицами Торсуков и Напитухин, передавшие ему эстафету. Только в рубке, только во время окончания удачного маневра можно углядеть на его лице улыбку счастливого человека.

Отпуск вместе с отгульными днями набегает у него до трех месяцев. Берет он отпуск только после того, как на судне заканчивается основной ремонт. Берет — и сидит дома. Квартиру в порядок приведет, белье в прачечную сдаст, обед не поленится приготовит... А приедет с работы Милитина Ивановна, усталая, иногда раздраженная, он ее встретит у порога, поможет раздеться, скажет:

— Здравствуй, Миля! Сейчас я тебя кормить буду...

Вся усталость с нее тут же и слетит.

В годы, когда он учился в институте, весь отпуск у него уходил на занятия, экзамены. Теперь много читает — больше всего любит мемуарную литературу, собрал уже неплохую библиотеку. Как ветерана войны и капитана его приглашают выступать в школы, дома пионеров.

За всю жизнь он ни разу не был на курорте, хотя путевки ему, конечно, всегда предлагают.

— А чего мне там делать, — отмахивается Кириллов,— болезней, слава богу, не нажил, а отдыхать мне и дома хорошо. Я за навигацию знаете как по дому соскучусь?

Вот только в последние годы, да и то почти в приказном порядке, съездил с делегацией речников в Австрию на верфи для уточнения проектов строящихся там наших судов да в Болгарию на поезде "Дружба".

Он из однолюбов, этот капитан Кириллов. На всю жизнь у него одна жена Милитина Ивановна, одна река Волга и, конечно, одна Родина! И ни одной из них он никогда не изменит!

— Что,— спрашиваю,— Сережа, выволочку получил?

— Ага!

— За что?

— Пусть капитан скажет...

— Но хоть справедливо? Вздохнул парень:

— Конечно...

Тут вошел в рубку Кириллов, стал командовать подходом к речному вокзалу, вести переговоры с диспетчером, и к разговору о том, что произошло до моего прихода, мы вернулись лишь ночью, когда остались одни на капитанской вахте.

Оказывается, он доверил Сергею вести дизель-электроход самостоятельно, но далеко не ушел, присматривал за ходом судна. Видят — не туда поворачивают. Поднялся в рубку.

— Что же вы делаете, дьяволы, елки-моталки!..

— А чего — правильно идем!

— Как же правильно, когда вы черный буй с красным перепутали?!

— А где он, красный-то?

— Понимаете,— рассказывал мне Кириллов,— не то страшно, что сделал штурман ошибку, плохо, что стоит на своем! А такая ошибка может дорого стоить!

В это время впереди показался большой пассажирский пароход.

— Добрый вечер, Владимир Андреевич! — раздалось в динамиках радиотелефона.

— Доброй ночи, Владимир Сергеевич! Как дела?.. Все хорошо... Рад за вас.

Тут только я сообразил, что нам навстречу идет “Дмитрий Пожарский”, где теперь капитаном Владимир Сергеевич Батялов. Голос у него стал теперь совсем другой, командирский...

Батялов принял судно перед самым выходом в навигацию. Всю зиму теплоход был “бесхозным”, и потому в мае, начав уже плавать, пришлось одновременно наводить блеск и сколачивать коллектив — здесь почти на две трети сменились все командиры и экипаж. Но школа Кириллова не прошла, видно, для Батялова даром. Уже в нюне экипаж был награжден переходящим вымпелом пароходства, удержал эту награду и в июле, и в августе.

Рассказывая мне об успехах Батялова, Кириллов даже в темноте светился. Гордился своим учеником!..

— Понимаете, Владимир Сергеевич все у меня взял. А я и по сей день помню, что мне Торсуков дал. Он на мостике весь был собран в кулак. Занимался только делом судовождения, ничем другим. А вот некоторые из нынешних даже брать не хотят, что дают. Воображают, что все науки уже прошли. А ведь ничегошеньки еще не знают и поэтому ошибки делают! Я Волгу до сих пор изучаю и не знаю еще до конца, потому что она все время меняется...

— Плотовод, идущий впереди, я — дизель-электроход “Ленин”, догоняем вас, разрешите обгон левым бортом!

— Пожалуйста, нашим правым!

И блицами вспыхнула в темноте отмашка.

— Понял вас! Спасибо! Счастливого плавания!..

— И вам тоже!

Вежливость — она действует на всех...

— У каждой навигации на Волге свои особенности, ни одна не повторяет другую. Вот две зимы подряд трудно было. Морозы доходили до 47 градусов! Хлеб надо было отогревать у печки, все продукты замерзали!

— Кроме водки?

— И водка замерзала!

— Как же ее употребляли? Кусочками, что ли?..

— Да уж кто захочет — догадается как!.. Нет, серьезно говорю, краска на судах облезла до металла. Голые стояли в затоне. Никогда такой зимы не видел раньше. Даже под Сталинградом такого не было. Ох какие морозы... А потом началась навигация. Такая была прибыль интенсивная! Все несло! Все смывало! Пошла, полезла вода, дома плывут, сено плывет, людей спасают, снимают с крыш... Ох как тяжело было! Такими длительными и тяжелыми были шлюзования, что беда прямо!.. Шуга ворота забивала, закрыть их невозможно! Навигацию-то в 1979 году мы открыли не 12 апреля, как всегда, а только 2 мая. Мост прошли — не знаю, куда идти? Кругом вода, обстановки еще нет никакой... Да какая там обстановка, даже если бы поставил и, тут же все стащит вода... Все залито. Течение было страшное...

— Ну и как же вы управились? Он хитро усмехается.

— Как всегда — без происшествий! Учили нас все-таки... Правда, случилось однажды...— говорит Кириллов и переводит рукоять управления средним винтом в другое положение.

Дизель-электроход тут же начинает сотрясать сильная дрожь. Кириллов возвращает рукоять в прежнее положение и спрашивает:

— Заметили? Да?.. Это было перед Балаковским шлюзом весной. Весь канал забило шугой вперемежку с бревнами. Вот тогда мы и погнули лопасть среднего винта. Началась вибрация... И сильная, как видите. Ходить-то можно, но мы ведь пассажиров везем, им покой нужен, но не идти же в затон из-за этого! Вот мы с Андреем Павловичем Спириным и подобрали опытным путем оптимальный режим работы двигателей. Теперь боковые машины работают у нас на 350 оборотов, а средняя — на 320. И никакой вибрации!

Я уходил из рубки в четвертом часу. Над рекой было глубокое осеннее небо, усыпанное звездами, а на крыше рубки локатор продолжал махать своими длинами ушами...

Я все чаще начинаю вспоминать всю свою жизнь, батюшки, сколько же на глазах моих перемен во всем! Особенно у нас на Волге... Да, кто про что, а я все о ней — матушке! Всяк на своем гнезде силен!.. Потому что ничего лучше не знаю да и знать не хочу... Посудите сами: начинал я на буксирчике, что на дровах ходил, потом стал плавать на паровике, потом перевели суда на жидкое топливо, но пар все равно главной силой нашей был. Затем “Добрынюшка” — теплоход, наконец, — дизель-электроход.

Это самый совершенный вид движения на воде, пока ничего нового не придумали. Колеса, бывало, хлопают по бортам, только и думы, чтобы не попал в колесо топляк, а весной льдины, потому что спиц потом не соберешь... Помню, в пятидесятых у нас на Волге первые винтовые буксиры пошли. Скорые на меткое слово, волгари “музыкантами” их прозвали. На них мощные радиоузлы стояли, шли они и всю дорогу музыкой себя и реку услаждали. Потом толкачи появились. Вовсе поставили все с ног на голову. Ведь испокон веку баржа позади бурлаков ходила. А тут на тебе — впереди...

— Прижмись к луговому берегу, пропусти вон того толкача. Так! Теперь и нам можно... Выходи смелее на стрежень.

Я вот в старой, еще в дореволюционной газете “Волгарь” читал как-то, что, мол, на Волге всегда было много мечтаний: то о каком-то новом изобретении, то о создании крупного предприятия, то о более мелких проявлениях человеческого ума, например создании чудо-наметки для измерения глубины перекатов. Судоходцы — они большие мечтатели! А как же нам не мечтать?..

— Стоп, куда это ты размечтался и раскатал судно? Бери левее!.. Так, хорошо. Сделай отмашку встречному, левым бортом. Отвечает?.. Принято.

А теперь — современные улицы, завод промышленных тракторов, ГЭС заканчивают... вот пониже спустимся, увидите, там готовятся засыпать перемычку. Осенью и начнут, как только уйдем с Волги. Так что на следующий год здесь уже шлюзоваться будем!

Шли мы ходко. Вот уже и перемычка пронеслась мимо нас. Хотелось рассмотреть ее во всех подробностях, но скорость дизель-электрохода не позволяла. Только заинтересуешься чем-нибудь, ан глядь, оно уже исчезло за излучиной реки... И порой я завидовал тем, кто неспешно путешествовал по реке раньше...

По всему судну мигнул свет.

— Электрики перешли на другую пару генераторов,— спокойно прокомментировал Кириллов. И тут же, без перехода, вспомнил о Ершкове.

Нет, новый парень неплохой, ничего к нему не имею, но... знаете, привыкнуть надо... А Павла Ивановича долго еще вспоминать будем! Ведь это был “бог электричества и тепла”!..

— Хорошо!— сказал Кириллов.— Доброго вам пути! И тщательно вложил трубку в зажимы настенного аппарата. Потом, перехватив, видно, мой взгляд, добавил:

— Пусть парень с отцом без нас поговорит. — Потом, помолчав, добавил: — Эх, если бы мне в его годы довелось вот так поговорить с отцом, как судоводитель с судоводителем!..

Приятно было слышать, что парень понял капитана. Понял, что тот не придирается к нему, а учит работать. Работать так, чтобы не стыдно было потом в глаза отцу смотреть...

При мне комсомольцы судна устроили воскресник. Впрочем, рядом с ними работали и коммунисты, и беспартийные. За два часа был очищен весь фальшборт, и Кириллов торжественно вручил Сереже награду для всех — большую коробку с мороженым.

Довелось мне постоять с Кирилловым капитанскую вахту и в 1985 году, на этот раз на теплоходе “Семен Буденный”.

С чего бы это, спрашивается, поменял он свой дизель-электроход?

Случилось несчастье.

В марте 1984 года в затоне в конце ремонта сгорела надстройка дизель-электрохода. Слава богу, никто не пострадал. Но судно восстановлению уже не подлежало и было списано. Виновники были наказаны.

Кириллов в эти дни был в Москве на пленуме ВЦСПС, членом которого он является. И вообще судно еще не было принято от завода, так что к капитану ни у кого не было никаких претензий. Но сам себя он казнил сурово. Так сурово, что доказнился до микроинфаркта. Спасибо, рядом была Милитина Ивановна, врач и верный друг.

Превозмог себя Кириллов, встал и пошел...

И вот получил новый теплоход.

Это серийное пассажирское судно было построено на чехословацкой верфи в Комарно еще в 1981 году. Большой красивый четырехпалубник на четыреста мест. Кинозал, солярий, в каждой каюте санузел с душем. Понятно, что водоизмещение побольше, чем у дизель-электрохода,— более четырех тысяч тонн. Три тысячесильных дизеля горьковского завода “Двигатель революции”, три винта и скорость 26 километров в час.

Судно может плавать при ветре до 9 баллов и высоте волны 2,5 метра. Судно оборудовано носовым и кормовым подруливающими устройствами. Словом, самый современный теплоход.

Да не больно везло судну.

В навигацию 1984 года скоропостижно скончался капитан. И вот в начале 1985 года судно принял Кириллов.

Нет, он не обольщался, понимал, что нелегкий груз взваливает на свои плечи. Но ведь плечи у него широкие и крепкие, работы он никогда не боялся. Раз надо, значит — вперед!

Весна в том году задержалась. Волга далеко еще не очистилась ото льда. И потому пассажирская навигация не началась как обычно 22 апреля. “Семен Буденный” тоже стоял в затоне.

26-го Кириллова вызвал новый начальник пароходства И. А. Щепетов.

— Что будем делать, Владимир Андреевич? Навигацию-то начинать надо, а то у нас все планы полетят!

— Полагаю, Иван Алексеевич, надо идти!— ответил Кириллов.

Нет, это была не бравада и не желание подыграть начальству. Это был трезвый расчет, уверенность в своих силах, вера в технику, доверенную ему. Так и понял Кириллова начальник пароходства:

— Что ж, Владимир Андреевич,— сказал он,— в добрый путь.

На следующий день “Семен Буденный” первым пассажирским рейсом открыл навигацию.

— Поверьте, нелегко мне было, — рассказывал потом Владимир Андреевич,— лед чуть не до Саратова. Но лед — это внешнее препятствие, с ним можно бороться внимательностью судовождения, выработанными за годы практики приемами. Самое трудное было сработаться с новыми людьми, ведь ни одного члена старого экипажа со мной не было.

И тут Кириллову снова повезло. Как раз в это время был принят Указ о решительной борьбе с пьянством и алкоголизмом, последовали приказы по министерству и пароходству о запрещении продажи спиртного на судах и пристанях. Кириллов собрал в рубке всю мужскую половину экипажа. Состоялся трудный разговор, но закончился он с честью — все дружно проголосовали за полное соблюдение сухого закона на борту.

• Вы знаете, что я сам не пью и не терплю выпивающих,— говорил мне Кириллов.— Давно пора было взяться за наших любителей “зеленого змия”. Ведь до чего дело дошло — не пьешь, так тебя и за человека никто не считает. Так что я полагаю, очень вовремя мы эту борьбу с алкоголем начали. Только решительнее надо действовать. Все права для этого у нас теперь есть. Вот введен в действие новый дисциплинарный Устав речного флота. Знаете, там все сформулировано так, словно я сам писал те положения. Ведь что такое дисциплина? Это строгое соблюдение всех правил и порядка, это сознательное, творческое отношение к своей работе, производительное использование рабочего времени, выявление резервов, устранение недостатков, точное и своевременное исполнение приказов. По новому Уставу обязательна форменная одежда при исполнении служебных обязанностей. Одним словом. я двумя руками за точное исполнение этого нового Устава.

— И все же нелегко, ох как нелегко досталась мне эта навигация!— говорит Кириллов.— Самое главное было — повернуть экипаж на нужный меридиан. Единственный и лучший воспитатель, по моему мнению, это труд. Причем труд систематический, результаты которого были бы у всех на виду. Вот самостоятельно окрасили потолки всех палуб. Причем делали это в те часы, когда туристы уезжали на экскурсии или уходили на “зеленые стоянки”. Как только подходило время их возвращения, работы немедленно прекращались —нельзя же, чтоб людям на голову краска капала! Что еще? Перекрыли мастичными покрытиями всю корму, поставили новые кресла в кинозале, переоборудовали гирокомпас, установили внутрнкомандное радиовещание. Знаете, вот к этому привыкли быстро и легко — оценили удобство. Теперь ведь каждого можно вызвать куда надо, все объявления доходят до каждого и никто не может отговориться, дескать, не знал, не слышал. Сейчас даже удивляются: “Как мы раньше без этого жили?” Ну, были к нам претензии по качеству воды на судне. Своими силами установили новую хлораторную установку, отладили ее — нет больше претензий! И художественную самодеятельность наладили и физкультурную работу. Видели грамоты экипажа в носовом пролете? Вот то-то!

— Легче руль перекатывайте — раскатите судно, не удержите на курсе!..

• Весной наш коллектив принял на себя повышенные социалистические обязательства, в которых предусматривались повышение эффективности и качества работы, обеспечение безаварийного плавания, повышение уровня обслуживания туристов, обеспечение на судне флотского порядка, содержание его в отличном техническом состоянии. Мы вызвали на социалистическое соревнование коллективы теплоходов “Михаил Калинин” и “Валериан Куйбышев”. Видели стенд-экран, на котором регулярно отмечались показатели каждого рейса? Им и пассажиры интересуются, даже “болеют” за нас — и такое бывает!

В прошлом году на питание туристов выделялось два с полтиной, а в этом году — три семьдесят. Хорошо, конечно! Куда лучше кормить людей стали. Но ведь это значит, что в полтора раза больше продуктов надо погрузить на борт. А кто грузит? Да наши же члены экипажа. По этому поводу был тут у нас маленький “бунт” на борту. Но провели разъяснительную работу, заинтересовали людей, теперь никто не отказывается от погрузки.

Много внимания уделили мы оформлению судна. Пройдите по коридорам, посмотрите, везде есть наглядная агитация, плакаты, стенды с открытками и тому подобное. Голые стены — это ж тоска зеленая!

Все бы хорошо, да вот в первых числах августа стали преследовать неудачи. Перестало везти Кириллову...

Лето уже переломилось на август, пожалуй, самый ответственный месяц навигации. Потому что в августе уже видно, как сработает судно, будут ли “в кармане” план и социалистические обязательства, может ли экипаж рассчитывать на классное место в соревновании. Как будто все складывалось неплохо, во всяком случае экономические показатели уверенно шли вверх, не было ни единого случая нарушения дисциплины. “Семен Буденный”, начавший успешно навигацию, предполагал так же успешно ее завершить.

Но тут вмешался этот самый форс-мажор.

Дав полный ход, он подошел к микрофону и вызвал на мостик первого помощника механика и подвахтенного матроса. Тут же послал их вместе с вахтенным матросом и третьим штурманом внимательно осмотреть судно. Что-то не понравился ему этот удар.

Но люди вернулись и доложили, что никаких повреждений нигде не обнаружено, течи нет, в корпусе сухо.

— Я, Владимир Андреевич, даже в дейдвуд заглядывал, — сказал механик Разживин, — сухо, нигде ничего. Скорее всего, топляком по корме стукнуло!

— Возможно... — ответил Кириллов. — Спасибо всем!.. Вот, елки-моталки, могло бы и хуже быть!

Но утром во время “зеленой стоянки” в Никольском не поехал, как всегда, к отцу, а попросил старшего механика Окунева осмотреть судно под водой.

Окунев, молодой, энергичный, грамотный инженер, наладил акваланг и нырнул с кормы в воду. Кириллов не отходил от страховочного конца. И когда Окунев вынырнул и снял маску, не удержался:

— Ну, что там?

— Правого пера руля нету, вот что...

— Больше ничего?

— Нет, все в порядке, видать, топляк таки поймали!

— Да, скорее всего. Ну, не беда, на двух перьях вполне управляться можно. До Горького добредем.

И действительно, рейс продолжался, как ни в чем ни бывало, разве что чуть внимательнее был на мостике капитан.

Прошло три дня. 4 августа, в такую же темную ночь, почти в те же минуты конца второго часа вахты, Кириллов оглянулся, чтобы уточнить, вышло ли судно кормой на очередные створы, и увидел, что от искр, летевших из труб судна, загорелся чехол на шлюпке № 1.

— Быстро тушить! — приказал капитан рулевому и третьему штурману и сам стал к управлению.

Но через секунду взял микрофон и приказал выслать в машинно-котельного отделения аварийную партию. Пока те прибежали и стали вооружать брандспойт, огонь был уже потушен одним огнетушителем. Всего-то и прожгло дыру в брезенте.

Оказалось, что на этой серии судов в двигателях не обеспечивается полное сгорание топлива и искры летят снопом. Впрочем, трубы расположены на корме, ничего опасного в этом нет. А вот шлюпки поставлены не на месте — сзади труб. Такие случаи, как на “Семене Буденном”, уже бывали.

Когда судно вернулось в Горький и высадило туристов, Кириллов повел теплоход в свой затон. Там подняли корму на кессон, заменили правое перо руля. Вся операция отняла пять часов, в том числе три часа ожидания кессона. Точно по расписанию теплоход “Семен Буденный” был подан под посадку пассажиров к Речному вокзалу.

А с соревнования экипаж все же сняли.

Обратите внимание: почти в одно и то же время, с разрывом всего в три дня, случилось два происшествия, каких у Кириллова не бывало годами. Вот вам и очередное доказательство теоремы о “паре случаев”, которые ходят рядом по теории вероятностей.

А может, попросту “невезуха”? А?

Было все, как положено: и приказы министра и начальника пароходства, и десятки Почетных грамот и дипломов, и премии, и ценные подарки. Но, пожалуй, больше всего растрогал Кириллова адрес от работника технической службы ВОРП, где было такое стихотворение:

Почетен юбилей такой вдвойне
— И шестьдесят, и снова на коне!
Таких рубак определенно
Зачислил б в полк Семен Буденный!

Это не шутка — шестьдесят лет такой напряженной жизни, из них ровно половину — капитаном. И все же Кириллов есть Кириллов.

Все сперва было непривычно ему на “Семене Будённом”. И слишком просторная рубка, и тесноватый казинет, и порядки, сложившиеся в экипаже. Но он быстро освоился. Поставил на секретер в каюте модель парохода “Володарский”, положил под стекло на штурманском столе руководящие документы, приспособил кусочки пластика, чтобы ночью не светили в глаза слишком яркие шкалы приборов, велел установить перед рубкой красно-синюю стрелку флюгера, потому что парусность у этих теплоходов большая и ее надо обязательно учитывать при маневрах. Над лобовыми стеками ходовой рубки он велел повесить стенд с основными характеристиками судна, с его инерционными данными, с извлечениями из Новых правил плавания по рекам, новые сигналы и т. п. По отзывам вахтенных начальников это очень помогает им в работе. Одобрила это дело и служба безопасности плавания.

Кириллов ввел на “Семене Буденном” обязательный регулярный развод вахт. Но если на прежнем судне он ограничивался выдачей заданий, то здесь сам регулярно проверяет знание людьми вахтенных обязанностей. Устава, требований техники безопасности и т. п., проводит инструктаж и того же требует от других вахтенных начальников. Большое внимание уделяется форме одежды.

— Я люблю службу!— говорит Кириллов.— Люблю порядок!

И вот результат — судно досрочно выполнило план навигации 1985 года и 11-й пятилетки. Ранее отстающее судно! “Семену Буденному” планировались убытки в сумме 48,5 тысячи рублей, а к концу навигации выяснилось, что судно дало 4,5 тысячи рублей прибыли. Невелик, конечно, навар, но ведь это лишь начало. На 26 тысяч рублей снизились против плановых расходы судна, сэкономлено 19,3 тонны топлива. Словом, по всем показателям экипаж “Семена Буденного” должен быть в передовиках. Если бы не те два несчастных форс-мажорных случая.

Удивительно, как этот немолодой человек чуток на новое, нужное!

Когда он рассказывал мне о внедрении внутрисудовой трансляции, я пожал плечами: у нас, дескать, на морских судах это дело обязательное, целый день все необходимые сведения идут по трансляции из Бюро информации. Кириллов навострил уши:

И радовался, как ребенок.

К сожалению, далеко еще не все руководители готовы вот так на ходу подхватывать новое.

...После Совета пароходства, когда мы выходили Кирилловым из зала, он сказал:

И в этом весь Кириллов.

После высадки туристов судно должно было отправиться на отдых. Навигация для него заканчивалась. Минут за пять до отхода Кириллов присел в рубке на батарею центрального отопления. Молодой парень-рулевой, покосившись на капитана, ехидно спросил:

И поднявшись, взял микрофон в руки:

• По местам стоять! Сниматься!

Перед тем как войти в затон, Кириллову пришлось сделать три оборота судном. И тут я смог оценить, что значит парусность в 1500 квадратных метров на борт. Теплоход при работах машинами враздрай, с обоими включенными подруливающими устройствами медленно и с трудом разворачивал свой длинный корпус посреди реки. А Кириллов, вцепившись в рукоятки управления, приговаривал сквозь зубы:

И словно бы всем телом, всеми мышцами своими помогал судну.

Тут я понял, что он снова влюбился.

Влюбился в свой очередной теплоход.

Влюбился, как мальчишка.

И когда притер судно к борту однотипного “Михаила Фрунзе” и точно и ловко стал на два якоря на всю зимнюю стоянку, Кириллов стал обходить рубку и целовать то пульты управления, то колонки командного устройства. При этом приговаривать:

До следующей весны, “Семен Буденный”!